– Дикий ви народ… Поясняю-таки… Шо мы делаем?.. А то мы делаем: берём клетку у деда Бухтина, а из этой клетки ростим-таки второго деда Бухтина…
Конюх сунул под нос Агдама Фрейдыча сухонький кукиш:
– Накоси, выкуси!.. Ишь разбежался… Я что, дурак – разбрасываться клетками?! Трохи е, да самому сгодятся.
Конский Врач, усмехнувшись, утешил конюха:
– Шо ви переживаете, дед Бухтин?! Шо ви переживаете?! Я ж таки для примеру… Спросите миня: кому нужны ваши клетки?.. И я вам отвечу: никому, ибо ви интеллектуальный ноль, к тому же ви пережиток царизма и социализма… А шо нам Европа и Америка велят?.. А Европа и Америка велят нам, чтобы размножали тех, у которых тут кое шо водится. – Ветеринар постучал кулаком по чёрной шляпе, под которой, очевидно, умная голова. – И которые совремённо мыслят, на мировом-таки уровне. Да…
Бригадир махнул рукой, словно отсекая ветеринара от села:
– Пошёл-ка ты!.. Конский Врач по женским болезням… Вали-ка ты к лешему на кулички!.. Там и клонируйся…
Конюх испуганно перекрестился:
– О господи, экие страсти удумали, ироды, бома[175] их побери, коров клонировать… Вот у нас в колхозе корова жила… Доилась с хвоста, давала вёдер до ста. Доярки её к заплоту привалили да ишо пять лет доили. Потом зад отрубили да ишо десять лет доили… Клонировать… Верно, с коров-то и до баб и мужиков доберутся, и тех почнут клонировать… Ой, паря-а… конец света…
Конский Врач обречённо покачал головой:
– Шо ви говорите, шо ви говорите, господа конюхи?! Ох, далеко нам таки до Америки…
Конюх фыркнул:
– Далёко?.. Дак и ладно: видел я кина американские про ихну жись. А какая у их жись?! Что дом, то содом, что двор, то гомор, что улица, то блудница. Прости, Господи. – Конюх опять побожился. – Вот те и Америка…
Конский Врач, смеясь, пошёл вихлеватой походкой, а конюх тронулся следом, передразнивая походочку ветеринара.
– Фу ты, ну ты, ножки гнуты… Походочка, что в море лодочка…
Когда Конский Врач отчалил, бригадир вновь заиграл на гармони, а конюх, приплясывая, позвякивая уздой, снова зачастушил:
Когда гармонь стихла, конюх, сопревший и упавший на лавку, похвастался:
– Ловко на пару-то выходит. Артистов из телевизера заткнем за пояс… – Тут конюх смущённо отвел глаза. – Громобоюшко, а может, тово…
– Чего «тово»?
– А тово… может, Ильюша, и меня прихватишь на «Играй, гармонь!»… На пару и спляшем, и споём…
Бригадир засмеялся, озирая мелкого старичка от сыромятных ичиг до сплющенной кепки.
– А не рассыпешься, плясун? Ты бы, дед, лежал на печи да протирал кирпичи, а то «и спля-ашем и споё-ом»… Полёживал бы на печи, заливал баушке бухтины, Бухтин дак…
Конюх обиженно поджал губы, а потом колесом выгнул грудь:
– Да я, Илюха!.. Да я!.. Да я молодых троих перепою, перепляшу. Баушка не даст соврать… «Рассыпешься…» Обидел ты меня, Ильюша…
Бригадир покаянно погладил старого по плечу, но дед не унимался:
– О-ой, я, бывалочи, на Троицу рюмочку опрокину, дак и пою, и пляшу, пока не упаду. Силком с поляны уносили…
Бригадир согласно кивнул головой:
– Ладно, Мартемьян Иваныч, уговорил… Приходи на спевки… будем спеваться…
К правлению подплыла коза Ада; за Адой козёл Борька брёл блатной походочкой и с магнитофончиком, откуда хрипела блатная песенка:
Коза Ада, не удержавшись, стала приплясывать.
Бригадир, отложив гармонь, крикнул:
– Эй ты, Обалдуй, выруби тарахтелку!..
Козёл Борька, усмехнувшись, выключил магнитофон.
Конюх горестно покачал старой головой:
– Пошто путних-то песен не стало?! Чтоб по-божеськи, по-руськи. Соромщину базлают.
Бригадир пояснил деду:
– Дак чо уж, паря, даёт мирово сообчество, то и горланят.
Коза Ада скосоротилась:
– Лохи… Чучела замшелые… Отстали от жизни.
Когда Борис Обалдуй с Адой отошли за палисадник и закурили, конюх, кивнув на Борьку, припомнил:
– Вот, Ильюша, у козла Борьки ране жизнь была, не жизнь, паря, малина: кормили от пуза, в козьей стаюшке краше, чем у домовитой бабы…
– Дак с его же, дед, столь шерсти начёсывали!.. Бабы едва поспевали прясть.
– Во-во…
– А девать некуда, дак возами в Англию возили… В сани або в телеги возы наметам, брезентишком укроем и… в Англию…
