Словом, все дружно накидываются на Фелу, совершенно забыв о том, чего ради дрались между собой. Бьют жестоко.
Минута, другая… Снова пусто вокруг… только недвижимо лежит измочаленный Фелу.
— Убили! — всплескивает руками теща.
Нет, не убили. Вот он шевельнул ногой, рукой… осторожно, по складам, поднялся… шатаясь, идет к дороге, сплевывая кровь на каждом шагу. Он весь в грязи, воротника нет, рукава оторваны… Тем не менее — сияет!
— Ничего… всех разыщу… они местные. Если с каждого минимум по три сотни, это будет…
Донельзя довольный, он садится за руль, включает зажигание и трогает машину.
Тестю, однако, не терпится высказать свое мнение:
— Ну, зятек, давай-ка и я тебе пару сотен задолжаю…
И — хвать его по загривку!
Некоторое время машина едет на одном колесе.
А чуть позже, говорят, видели Фелу во всю прыть бегущим перед машиной!
Заглядывает дед Кондур под кровать, но и под кроватью не видно протеза.
Ни под кроватью и ни в каком другом месте.
Уже не говоря о том, что протезом дед называет для важности обыкновенную деревянную ногу — деревяшку, стянутую в верхней части прочным стальным кольцом.
Вот ее, деревяшки-то, и не видно.
Дед, естественно, злится:
— Пионерия, туды ее растуды…
Его шумная возня, пыхтенье и проклятия достигают ушей жены — бабки Ольги, хлопочущей во дворе.
— Что еще не слава богу? — заглядывает она в окно.
— Где нога? Куда дела?
— А разве нет ее?
— Как же ей быть, ворона ты этакая, если кругом пионеры шастают? Опять, наверно, в металлолом сдавать понесли…
Бабкины ясные глаза затуманиваются:
— Когда ж они, сорванцы, успели? Я всю дорогу со двора не схожу…
Старик безнадежно машет рукой, надолго закашливается, потом задает новый вопрос:
— Чего сельсоветовский сторож искал?
— Сторож? — прикидывается бабка.
— Ты разве не с Никанором у ворот разговаривала?
— С ним… Сказал, чтобы ты сей же час шел в сельсовет.
— А что ж ты молчала?
— Вот… говорю.
Дед Кондур вздыхает и снова меняет тему. Нравится ему поддразнивать старуху: когда она сердится, ее взор становится молодым, быстрым, блестящим.
— Протез проворонила — костыль неси!
Кондур торопливо натягивает штаны, меж тем как бабка Ольга исчезает в сарае и через минуту снова возникает у окна:
— Этот?
— Что ж ты мне грабли притащила? Я с ними на люди не покажусь… Знаешь, какой давай? Тот, черный, лакированный, с разводами…
— Это который же? — бабка делает вид, что не помнит.
— Эх!.. Кишиневский!
— А-а…
Игра заканчивается ко взаимному удовольствию. Бабка отправляется в дальнюю комнату за прекрасно знакомым ей черным костылем.
На фронте, перед самой победой, Кондур потерял ногу, но, пережив печаль, скоро приноровился к деревяшке. Шло бы все ладно, если б не открылась и не потекла плохо зарубцевавшаяся рана. Его отвезли в Кишинев и лечили месяца три. Как говорил сам дед, гнилую кровь выпустили, а залили молодую, свежую. Опять запрыгал Кондур. А при выписке доктора подарили ему этот самый черный костыль — на добрую память. Потом ему довелось получить еще несколько таких подарков: от тестя, от правления колхоза — за добросовестную работу, да и у самого, слава богу, золотые руки, — но все же кишиневский дар так и остался самым любимым…
— Знаешь, — подает голос бабка Ольга из дальней комнаты, — сдается мне, эти пионеры и здесь шныряли… как сквозь пол провалился!
— Ищи, ищи…
— Есть, нашла!
Всякий раз, когда деда Кондура вызывают в сельсовет, это для него настоящий праздник. Первое — хороший случай людей увидеть: ведь не станет старый инвалид шататься по селу без дела. Второе — он знает, что если уж вызвали, то не зря, а на радость. Других как вызывают? У одного сын набезобразничал, у другого ворота который год не крашены, третьему втык делают, чтобы не скармливал колхозное сено персональной корове. А вот он, дед, всегда возвращается из сельсовета веселый. Как-то вручили ему там сразу две медали: одну — за Кенигсберг, а другую — за Вену. Все правильно: брал Кондур и Вену, и Кенигсберг, только под Веной был ранен и отправлен в тыл, и много, много лет искали его награды. Есть чем гордиться старику — пусть все видят, каким орлом он был в молодости!..
— Погладь мне, Ольгуца, белую сорочку, — просит старик.
— А галстук? — спрашивает она по привычке, хотя успела уже погладить и то и другое.
— Само собой!
Дед Кондур не торопясь бреется, стирает остатки пены влажным полотенцем, надевает белую сорочку, повязывает галстук, еще раз оглядывает себя в зеркале и, твердо опираясь на костыль, отправляется в путь.
Шкандыбает он по дороге с улыбкой на лице, великодушной и мужественной. С ним, понятное дело, все здороваются.
— Благодарствую, — отзывается он на робкое приветствие пятилетней девчушки.
— Вот не дают покоя! — делает он озабоченный вид в ответ на чей-то вопрос из-за ограды. — Опять в сельсовет вызвали! Нужно, стало быть…
— Еще одну медаль дадут! — предполагает кто-то.
— Дадут — значит, заслужил…
Дед Кондур все с той же улыбкой скачет дальше.
