Невестка и рада бы сохранить почтительный тон, да невозможно. Она прыскает, заливается смехом, но вернувшийся пират снова набрасывается на них, и его гул повергает Марию на землю. Поток воздуха от винта переворачивает стол, клочья сена срываются со скирды.
Макс и Мориц уходят на новый разворот.
Старик вырвался наконец из плетня.
— Взяли что-нибудь? — спрашивает он, утираясь подолом рубахи.
— Как будто ничего… только рукой так сделали.
— Как?
— Ну как-то так… — она пытается показать. — Да вон они!
Самолет, как челнок, ходит метрах в сорока над домом. Немцы машут руками.
— Зовут, что ли? — не понимает старик.
— Выйдите на середину двора, — переводит сноха. — Выйдите, а то хуже будет… Папа, давайте отдадим им одну овечку! Пускайте! Пусть они ловят ее!
— А не жирно?
— Я к тому, чтобы они не разозлились…
— Чего тебе, проклятый?! — изо всех сил кричит старик фрицам, но с места не сдвигается.
Из кабины самолета, развивая змеиные кольца, вылетает длинная веревка с лукошком на конце.
— Яиц опять требуют! — Мария хочет бежать в курятник.
— Назад!
— Дадим гадам яйца, и пусть улетают к лешему!
— А белены не хотят! Ничего не дам!
С независимым видом он начинает наводить порядок во дворе: волочит стол на место, берется за вилы и собирает сено. Болтающаяся под самолетом веревка едва не сшибает старика с ног. Он не выдерживает:
— Нет у меня! Никс!
— Яйки, яйки! — кричат сверху немцы.
— Нет яиц… Мои берите!
Макс и Мориц хохочут, а он, улучив момент, когда веревка с лукошком опять проносится рядом, тигриным прыжком бросается вперед и в одно мгновение обкручивает конец веревки вокруг дерева. Видать, он хотел остановить самолет на лету.
Но немцы тут же отпускают веревку.
Она падает к ногам старика.
Немцы хохочут, улетают и тут же возвращаются. Старик держится за глаза — его хлестнуло концом веревки.
— Опять они вас зовут, — сообщает Мария.
— Докажи!
— Сами посмотрите…
— Чего надо? — разводит руками старик.
— Вперед! — орут немцы. — Форвертс!
— Ну, вперед… — он делает шаг.
— Нох айн шритт! Еще!
— Вот еще…
— Нох айн шритт! Еще! Еще!
— На, что ты хочешь! — старик сердито останавливается прямо посреди двора.
А из самолета струится на него желтая, блещущая на солнце жидкость.
Пилоты от смеха чуть не вываливаются из кабины.
Так-так-так!.. Самолет удаляется.
Старик ошарашен. Он недоуменно ощупывает себя: одежда мокрая, на лбу и щеках брызги…
— Что это? Бензином, что ли, облили? — старик вытирает щеку и принюхивается. Только теперь весь позор случившегося доходит до него. — В христа-богу душу!.. Обписали! Убью, Гитлер!
Потеряв рассудок от бешенства, он бросается за самолетом, который, ко всему прочему, уже успел утащить и новую лодку. Старик бежит по косогору, спотыкается, падает.
— Ха-ха-ха! — сноха и смеется и плачет. — Господи, как же можно так над стариком издеваться!..
Вздохнув, она идет к свекру, который сидит там, где упал, и хмуро курит.
— Вы, папа, как ребенок, — ласково говорит она, гладя его по плечу. — Надо было отдать им яйца. Что мы можем?
Старик качает головой:
— Гитлеру — не дам.
— Пойдемте домой, папа.
— Иди, я тут побуду…
Мария возвращается одна.
Бесцельно бродит по двору, берется подметать, и тут ее взгляд падает на письмо к мужу, которое они со свекром так и не дописали. Она поднимает листок, перечитывает, хочет окликнуть старика, но раздумывает. Идет в дом.
В каса маре, сложив листок, закладывает его за образа.
Там уже много писем.
С тех пор как наши с боями ушли на восток, от Андрея не было ни одной весточки. Жив ли он? Должен быть жив… не мертвому же они пишут каждую неделю. Вот придет с войны, Мария вынесет из-за киота всю эту пачку… и пусть он узнает, как ей жилось без него.
Старик на косогоре в последний раз затягивается, отбрасывает окурок; решительно встает и большими шагами направляется к дому. Исчезает в сарае, выходит оттуда с хомутом и веревками, спускается к речке: туда, где прячет корову. Появляется вместе с ней из кукурузы, ведет вверх по берегу реки.
— Опять за свое взялся… Смотрите, угробите скотину! — доносится до него голос невестки.
Свекор словно не слышит, продирается с Флорикой через кустарники, огибает могучие валуны, попадает в камыши, выходит на чистую воду и останавливается как раз там, где неподалеку от берега виден ствол затонувшего еще в начале войны танка.
Все, что делает старик дальше, он делает основательно, по-хозяйски. Кладет хомут и веревки на землю, привязывает корову к ветле, возвращается к сбруе и долго возится с ней.
Когда все готово, начинает раздеваться. Снимает одно, другое, остается голым. Берет концы веревок и тихонько входит в воду. Плывет к затопленному танку, вешает хомут на ствол орудия и ныряет. Через некоторое время выглядывает на поверхность и опять ныряет…
Корова с хомутом на шее и — рядом с ней — старик изо всех сил пытаются вытащить танк на берег.
— Ну, родная, давай… давай, тяни…
Танк не сдвинуть. Это старику почти ясно, но что-то заставляет его пробовать еще и еще раз.
