Там страшная духота, тучи мух и слепней вьются над коровой. Старик бросает траву и ведет корову на край поля, к кустам, отбрасывающим жалкую тень. Он привязывает ее к кусту, приносит траву, долго смотрит на сбившихся в кучу овец, изнемогающих от зноя. Круто поворачивается и идет к дому.
Рыщет по двору, заглядывает в сарай, наконец подходит к ограде и начинает раскачивать колья.
— Зачем ломать? Забор-то и так пострадал, — удивляется сноха.
Он молча взваливает на плечо четыре кола, берет с завалинки топор.
— Есть будете или как? — кричит она.
Старик исчезает в кукурузе, выныривает оттуда, набирает охапку сухих ивовых прутьев из ограды, уносит в долину, и так несколько раз. И все — молча.
— Господи, упрямый какой! Весь в сына! — чуть не плачет Мария. — Разве я виновата, что фрицы повадились к нам?
Из кукурузы доносятся удары топора.
— Что он задумал? — удивляется сноха.
Берет черпак, наполняет кринку борщом, отрезает ломоть мамалыги.
— Совсем остыла…
Заворачивает мамалыгу в полотенце, прихватывает ложку и миску, выходит из ворот и спускается в кукурузу.
Старик уже вбил три кола вокруг овец и загоняет в землю четвертый.
— И что это будет? — спрашивает она.
А он уже выводит меж столбами плетень, устраивая таким образом обору — загон для скотины.
Мария, сообразив дело, начинает подсоблять ему, но не удерживается, чтобы не сказать:
— Думаете, немцы сверху не увидят, что мы здесь овец прячем?
Он и на этот раз не удостаивает ее ответом. Удовлетворенно обозревает дело рук своих и идет прочь. У речки поднимает косу, и тут невестка догоняет его.
— Или вы сядете поесть, или я разобью эту кринку о камень! Сколько можно ходить за вами? Исхудали, на черта, прости господи, похожи… хоть бы умылись!
Старик оставляет косу, делает шаг к воде, но опять останавливается перед рядком накошенной травы. Его крестьянское сердце не терпит беспорядка. Он берет охапку травы и несет овцам. Остается еще ходки на две, но Мария говорит решительно:
— Ступайте умойтесь… Я сама отнесу корове, слышите?!
Когда она выходит из кукурузы, старик уже сидит возле расстеленного рушника и жует, медленно, задумчиво, глядя куда-то в пустоту.
«Совсем худой стал, — думает Мария. — Умылся — словно смыл с себя тело. Может, побрить его? Так жалко, так жалко… проклятый самолет!..»
Она придвигает поближе к свекру перец, миску, мамалыгу.
— Покушаете — бриться будем.
— Если человек покидает место, где он родился и жил, — говорит вдруг старик, — это уже мертвец. Мы не можем уйти отсюда, если, конечно, ты хочешь дождаться Андрея. А нет… тогда иди на все четыре стороны. Я здесь и один перекантуюсь.
— Как вы смеете думать, что я могла бы бросить вас одного?!
— Ты видела веревки, которые я сплел?
— Видела.
— Вот они мне и помогут сбить фрица. Попробую заарканить его. Я все обдумал: один конец привяжу к сараю, а другой, с петлей, накину на самолет. Не выйдет с первого, со второго раза — получится с третьего, с четвертого.
— Погодите, — крестится сноха, — как это вы его привяжете к сараю?
— Не волнуйся… Об одном молю бога: пусть они только покажутся!
Насчет бога сказать затруднительно, а вот Макс и Мориц явно услышали мольбу старика: на бреющем полете над глухими, заросшими оврагами, над кронами лесов, поглощающих гул мотора, подкрался к хутору немецкий самолет — и уже словно гром небесный обрушивается на старика и невестку.
Старик вскакивает как ужаленный.
— Ах ты, мать честная! Аркан-то еще не готов!.. — Он хватает косу. — Явились, гады! Думаете, я вам барана на крышу поставлю, да? Думаете, испугался вас?.. А этого не хотите?
И тут же, на берегу речки, он показывает пролетающим фрицам то, что Мария считает неуместным показывать кому бы то ни было.
Но посмотрим теперь, как поведут себя немцы, обнаружившие, что старик опять не приготовил для них гостинца. Самолет уходит в сторону, разворачивается и, набрав скорость, устремляется обратно, только летит не к дому, стоящему поодаль, а прямо к старику и молодой женщине, оцепеневшим на дне лощины. Он несется к ним с воем и грохотом, как многометровая водяная стена, встающая все выше и выше и уже загибающая над жертвами свой стальной сияющий пенный гребень.
Старик стоит напрягшись, с косой в руках, точно надеется подрубить ею чудовищную волну у самого корня.
Но нет, слишком велика озверевшая машина, чтобы могла ее остановить простая крестьянская коса. Медленно и неотвратимо надвигается она по воздуху, и светлый идеальный круг пропеллера подобен вращающемуся мечу.
Приходится старику брать ноги в руки.
— Я к дому, за арканом! — кричит он.
Самолет настигает его и проносится так низко, что в однообразно зверином реве двигателя старик различает и другие звуки: всхлипы масляных насосов, бульканье бензина, переливающегося по медным кишочкам, даже скрип пружин на сиденьях под сухощавыми задами Макса и Морица.
