Я плутал, я скитался между тихим шепотом Иона и отчаянным криком мамы. Почему она говорит, что не виновата? Почему кричит, что не виновата? Я опять соскальзывал вниз, в глубину, в глубину. Была ночь, и я внезапно почувствовал, что один, и проснулся. Я не могу, говорил я себе, быть один! Каждый вечер я ложился вместе с мамой, как же я буду один? Мама, позвал я, но темнота не откликнулась. Я потрогал подушку, постель и убедился, что мамы нет. Мама, закричал я снова. Где ты, мама? Мне показалось, что она в комнате, что она просто прячется поблизости, играет со мной, хочет меня напугать. И я стал кричать, отрывисто, раз за разом. Мама! Мама! Мама, если ты не выйдешь ко мне, я заплачу! В сенях что-то зашуршало (потом, много вечеров спустя, я сообразил, что шуршали куры, ночевавшие в сенях, на чердаке), и я в ужасе укрылся с головой, мое сердце бешено заколотилось. Я укрылся с головой, мое сердце бешено заколотилось и… больше я ничего не помню. Проснулся уже утром, и, когда проснулся, мама обняла меня. Что я мог ей сказать? Мне даже стыдно стало. Я не решился открыть ей свой сон: я думал, что это было сном — то, что случилось ночью. Я только теснее прижался к ней и поцеловал ее. Она удивилась: что с тобой? Я сказал: ничего. И может быть, так все и забылось бы, если бы через несколько ночей я не проснулся снова и не увидел, что я опять один. И тогда я сказал сам себе: ходит где-то! И спросил себя: где же она ходит? Я видел по вечерам, как она раздевается, как вешает кофту и юбку в изголовье кровати и ложится рядом со мной. В одну из ночей я проснулся оттого, что услышал, как мама встала, торопливо, без света оделась и, чуть скрипнув дверью, вышла… Мне одеваться было некогда: я упустил бы ее, а отстать боялся. На дворе стояла тьма египетская, только на краю неба сонно мерцала одинокая звездочка. Куда же идет моя мама? Она бегом сошла с крыльца, босая пересекла двор и углубилась в сад. Профир, негромко позвала она, Профир! Зашуршали тыквенные листья, волосы у меня на голове зашевелились, и я опрометью кинулся в дом… А утром мама опять была рядом. Но я ничего не забыл. В нашем селе жили три Профира. Я их всех выследил. Тоакэ Профир, отец троих детей, каждое утро проходил мимо наших ворот, но ни разу даже головы не повернул в мою сторону. Я как-то нарочно закричал ему на улице: добрый день! Он, видно, удивился, но ответил: здоро́во, парнишка, ты чей? Я сказал, и он удивился еще больше. А-а, я знал твоего отца, нас вместе мобилизовали, только, видишь, я вернулся, а он, бедняга… Тоакэ Профир погладил меня по голове и пошел своей дорогой. Словом, он отпал. Оставалось еще двое. Я долго вертелся у ворот Профира Жяндрэ, что жил на окраине. Его молодая жена возилась во дворе у плиты, а его самого нигде не было видно. Голос слышался, но как-то глухо, и я никак не мог догадаться откуда. Сливка, позвал он жену. Что, Профираш, отозвалась она и вроде побежала к дому, но когда я услышал ее снова, она была рядом, в двух шагах. Профираш, закричала она, тут к тебе вроде за сливами пришли… И сразу накинулась на меня: ты чего здесь шастаешь? В дверях погреба вырос Профир: за сливами? я таких слив задам!.. Я, конечно, дал стрекача и радовался, что все обошлось, потому что, рассуждая здраво, что я мог бы сказать ему, если б он меня зацапал? Я убежал, но недалеко и видел, как Профир грозит мне от ворот здоровенным костылем: постой, пацан, попадешься… я тебя знаю, ты Катеринин сынок… Он потерял ногу на фронте. Оставался третий — Профир Стягэ. Подойдя к его воротам, я смело закричал: дядя Профир, подите на минутку! Он вышел как был, в рубахе поверх штанов, с кукурузным початком в руке, — по всему видать, что человек лущит кукурузу. Что, мальчик, спросил он, держась за поясницу; зачем ты меня звал? Опять я промахнулся: несчастный старый человек. Надо было что-то ответить, и я соврал: в сельсовет вызывают! Он посмотрел с подозрением, но буркнул: ладно, приду…
Нет, кричит мама, обрывая на себе волосы, нет! Неправда! Я ждала его! Семь лет ждала! Днем и ночью! Бог свидетель! Ни письма, ни весточки не было! Господи, чем же я грешна?..
Пришлось мне снова подстерегать маму, чтобы выяснить, с кем она встречается по ночам в саду и что за Профир, которого я не знаю, объявился у нас… Я проснулся: мама одевалась, но на этот раз я не спешил, потому что помнил место. Когда я прокрался в сад, голос мамы доносился от сарая, вокруг которого весной мы сажали тыкву. Не приходи больше, Профир, сколько раз говорить тебе. И не бросай камешки в окно. Не приходи, Профир, ради него… ради его ребенка… И я понял: это был не наш Профир, это был Профир из другого села… Он тоже сражался на фронте, а потом, уже после войны, пришел к нам и рассказал, как погиб отец: я, мол, своими глазами видел, как он умер. Неправда, кричала мама, неправда! Мой муж жив!.. И если бы это даже была правда, чего ты хочешь от меня, Профир? Зачем приходишь в мой сад?..
Не будь дурой, отвечал Профир, осенью поженимся, мало тебе? Я тоже воевал… посмотри на мою ногу!..
