Не дожидаясь ответа, старик сам поднимается к дому и приносит две стеклянные бутыли.
— Сходи за топором и клещами.
Они долго возятся с цистерной. Нарезная затычка никак не поддается, а ахнуть по ней топором старик все же опасается. Одна искра — и к богу в рай!
— Ты вот что — отойди подальше…
— Если топором открывать собираетесь — не отойду!
— Я кому сказал!
Невестка отходит, но недалеко.
— Ах, мать его, Гитлера! — облегченно вздыхает старик, когда затычка оказывается у него в руках. — Можешь подойти. Или нет! Тащи сюда всю стеклянную посуду! И кружку не забудь!
Мария возвращается с тремя пол-литровыми бутылками.
— Больше нет…
— Ладно, и этих хватит. Вот тебе и граната! Во имя отца, и сына, и святого духа — все три! Постараешься попасть ему прямо в лоб, туда, где фрицы сидят. А я… Где кружка?
— Вот она.
Старик наполняет бензином бутылки, закрывает их, берет под мышки бутылки и вместе с невесткой плетется к деревянной пушке.
Расставляет бутыли на досках, прикидывает, как они взлетят. Чуть-чуть нажимает ногой на доску, потом сильнее…
— Слишком тяжелы, — констатирует Мария. — Все зря. Они и на метр не подпрыгнут.
— Мда… А как же быть? — Старик потирает озябшие руки, озирается. — Как же быть? Вот что: бери оба ведра и иди за мной!
— Опять к цистерне?
— Опять.
Несколько часов они носят бензин ведрами и сливают его в бочку, стоящую возле бывшего сарая. Опустошив бак, они сравнительно легко вкатывают его наверх и пристраивают за разбитой стеной сарая, после чего снова переливают в него бензин из бочки.
Мария беспрекословно выполняет приказы старика, но когда он начинает приспосабливать к бензобаку старый ржавый насос, она не удерживается:
— Это еще зачем?
— Побрызгаем их бензинчиком.
— А бутылки уже не нужны?
— Какие?
— Ну те… гранаты!
— А-а, так бы и говорила. С них мы и начнем. А сейчас приготовь корзинку, в которой мы давали им яйца. Думаю, сегодня будет капут немцам.
— Как же приготовить, если яиц давно нет?
— А ты камней туда наложи и прикрой полотенцем. Фрицы подумают, что там бог знает что. Я им собственными руками подам. Вот отсюда, с крыши сарая… то есть со стены… лишь бы прилетели! Дай бог! Они снизятся, чтобы взять корзинку, а я им — банку с бензином! Ты стой наготове у насоса. Я банки брошу, схвачу шланг и подожгу бензин. Все поняла или повторить еще раз? Иди!
— Куда?
— За корзинкой. Да спички прихвати.
Когда она выходит из дому, старик уже сидит на стене сарая и слюнит ссадины, как мальчишка. Рядом с ним стоят «гранаты», а к ремню он привязал конец шланга, тянущегося от насоса.
— Держите, папа… — Мария подает ему корзинку.
— А спички? — спрашивает он хмуро.
— Там, в корзинке… Можно, я в дом пойду? Холодно…
— Иди… я тебя кликну.
Снегопад прекратился, небо просветлело, но самолета не видать. Старик начинает зябнуть, прыгает с ноги на ногу, поднимает воротник, надвигает поглубже шапку.
— Может, спуститесь погреться? — зовет Мария из дома.
— Нет. Лучше принеси мне сюда покурить.
— Только осторожно с бензином…
— Ладно.
Она приносит зажженную цигарку.
— Что, не видно?
— У тебя глаза лучше, погляди сама.
— А то не он? — она подносит ладонь к глазам.
— Где? — старик даже цигарку роняет.
— Да вон там, на горизонте… Или это ворона?
— Тьфу!.. — старик совсем домерзает. — Ты печку затопила?
— Что же ее топить, если окон нет?
— Ты топи… жизнь еще не кончилась.
Трещат-потрескивают дрова в разбитой печи. Жмутся возле нее старик и невестка, протягивая руки к огню.
— Сегодня или никогда, — говорит старик, отогревшись, и выходит из дома.
На дворе стало еще холоднее. Зима близится.
Он снова забирается на стену сарая, прохаживается взад-вперед со шлангом в руке и «гранатами» за поясом. Надвигает шапку на глаза, ежится от холода.
— Сегодня или никогда… — говорит он себе, распрямляясь.
Даль пуста. С неба сыплется невесомый снег.
Старик спускается на землю, входит в сарай, проверяет крепление шланга к баку, снова забирается наверх, садится, весь собравшись в комок. Ему словно становится теплее.
И не понять, что происходит. Перед глазами — огонь, огонь, огонь. Это пылает фашистский аэроплан. Макс и Мориц суетятся в кабине, перевешиваются через борт, пытаются выпрыгнуть, но пламя не дает. Так, объятый огнем, самолет и уносится вдаль и там, вдали, взрывается с чудовищным грохотом — бум!
Нет предела радости старика и невестки. Они обнимаются, плачут, смеются, танцуют от счастья и вдруг, бросив взгляд в долину, каменеют.
По-над водой и землей, через реку, через поле идут, приближаются к ним фашистские пилоты. Один прихрамывает, другой поддерживает его, свободной рукой снимая с плеча автомат.
— Беги! — кричит старик Марии и сам бросается наутек.
— Отец! — отчаянно восклицает она. — От пули не убежишь!
— В дом беги! Запрись… — он отступает, прижимается к стене.
Макс и Мориц зловеще скалятся.
— Мы хорошо любить твой жена, — бубнят они, привязывая старика его же веревками к обгорелому стволу акации.
Хромой фриц берет автомат и садится на крыльцо, а здоровый ударом ноги распахивает дверь, ведущую в дом.
— Хорошо любить… — повторяет он, на ходу снимая ремень.
