— Вот дурная! Ну-ко! Ну-ко! — И он попытался поймать тёплое и голое вымя.
— Бу-у-у-у! — сказала корова грозно и обернула к Петьке рога.
— Ма… ма… мамочка, — похолодел Петька, понимая, что из коровника ему живым не выйти. Огромные острые рога направились прямо в его живот. — Мамочка! — вякнул Петька и закрылся ведром.
— Эй, Петя! Где вы? — услышал он девчоночий голос. — Ау! Где вы? Это я, Катя!
— Здесь! — сказал Петька, несказанно обрадовавшись этому голосу. — Вот, понимаешь, хотел корову подоить — бабке помочь!
— А зачем её доить? — удивилась девочка, открывая дверь. — Разве её утром не доили? Её теперь только часов в шесть доить нужно. Сейчас у неё и молока-то нет. Марусенька моя хорошая! На-ко, я тебе хлебушка припасла! — Корова потянулась к девочке успокоенно и доверчиво, аккуратно взяла хлеб и стала шумно двигать челюстями.
— Кушай, моя хорошая! — приговаривала Катя, почёсывая её меж рогов. Петька бы тоже не отказался от куска хлеба с солью. — А я бабушку с дедом Клавой встретила, они в Староверовку на митинг пошли.
— На какой митинг? — спросил Петька, рад-радёхонек, что выбрался из хлева.
— Памяти погибших партизан. Их каратели к болоту прижали, а они отстреливались до последнего патрона. Все и погибли. Их в Староверовке похоронили. Восемь человек. Пятеро из нашей школы — комсомольцы. Пойдёмте?
— С удовольствием! Только я ещё не завтракал.
— Ух, как у вас душно! Так и угореть можно! — сказала Катя, когда они вошли в горницу. — Что ж вы заслонку-то не открыли?
Петька покраснел, но, к счастью, он был так перемазан сажей, что под её слоем ничего не было видно. Пока он умывался, Катя разогрела еду и накрыла стол. Петька ел, а она смотрела на него, подперев щёку рукой, совсем как бабушка Настя.
— Зайдём к нам? Может, папа приехал — нас на тракторе в Староверовку отвезёт, — сказала она, убирая тарелки.
Дом, в котором жила Катя, был недалеко — улицу перейти. Когда Петька вошёл в горницу, ему показалось, что он попал в детский сад. Две девчонки-близнецы что-то рисовали. Мальчишка лет семи крутил радиоприёмник. Другой, поменьше, хныкал, стоя в перевёрнутой табуретке. Ещё одного, грудного, качал на руках высокий, широкоплечий и русоголовый мужчина. Полная румяная женщина возилась у печки и ворчала на пацана, который сидел на горшке посреди комнаты.
— Дай молока! — требовал он.
— Подой быка! — отвечала мать. — Отлепись от своего горшка! С утра приклеился!
— Это атомобиль! — сказал мальчишка, загудел и поехал по половице на горшке. — Дай молока! — закричал он опять.
На Петьку уставилось шесть пар синих глаз. И в избе сразу стало тихо. А тот, что катался на горшке, поехал под стол от греха подальше.
— Это — Петя! — объяснила Катя. — Ну, на митинг-то поедем?
— А как же, — сказал отец, — одевай малышей.
— А ну, быстренько! — захлопотала Катя, и в руках у неё замелькали чулки, валенки, рубашки. Она так ловко одевала малышей, что Петька от удивления рот открыл и пришёл в себя, когда его потянул за штанину малыш и сказал:
— Дядя! Ну-ко застегни мне лифчик назаду!
— Лайнер! Лайнер! — пищала малышня, проезжая мимо дома деда Клавы. — Поехали с нами!
Лайнер выскочил на дорогу. Залаял. Завертел хвостом. Сделал вид, что хочет вскочить в сани. Но прыгать не стал, а с деловым видом начал что-то вынюхивать на сугробах и вернулся во двор. Не такой это был пёс, чтобы в стужу куда-то бежать из теплой конуры.
Трещал тракторный мотор, крутились огромные колёса «беларуси», и сани плыли в сугробах, подымая снежные буруны, будто это и не сани были вовсе, а торпедный катер. И уже кто-то из малышей кричал:
— Плава луля! Лева луля! — и приставлял к глазам кулаки, словно смотрел в бинокль.
— А к нам на праздники корабли в Неву заходят! — сказал Петька.
— Ой! — вздохнула Катя. — Да как же они помещаются — на мель не сядут и домов не зацепят?
— Сказала! Да ты знаешь, какая Нева большущая! Редкая птица долетит до середины! — И тут же Петька спохватился, потому что Гоголя Катя тоже проходила в школе. Но она не заметила.
— А какие они, корабли?
— Большие! Высокие!
— Выше вон той сосны?
— Ха! Раза в три!
— Да как же они не переворачиваются?
А потому что у них остойчивость и балласт… Когда я ходил на корабле в Кронштадте!.. — Надо сказать, что Петька никогда не был ни на одном корабле, кроме речного трамвайчика. А побывать в Кронштадте было его заветной, но пока ещё несвершившейся мечтой. — Когда мы были на корабле… — И он принялся рассказывать про остойчивость, про парусное вооружение, про броню…
Катя слушала нахмурившись и думала о том, какие всё-таки в городе умные люди живут! А этот Петя, наверное, умнее всех.
«А она хорошая, — думал Петька, — Сидит, слушает — такой рассказывать интересно! А наши девчонки из класса уже тысячу бы раз перебили».
«Что ж я-то молчу как дура!» — думала Катя. И ей так захотелось чем-нибудь тоже удивить городского мальчика, который так много знает совершенно непонятных вещей.
— А у нас оборотни водились! — сказала она.
— Как оборотни? — не понял Петька.
