— Нет, уже не язычество, но еще не вполне единобожие. Вы признаете, что Бог един, но ваши храмы полны разукрашенных идолов, словно языческие капища. Вы уже не побиваете кумиров палками, когда они не исполняют ваших просьб, но все еще приносите им в жертву целые народы. Вы поклоняетесь и молитесь Деве, как это делали тысячи племен за тысячу лет до вас… — Дэвадан вздохнул и потер переносицу. — Иудеям самим понадобилось долгое время, чтобы искоренить в себе язычество и понять, что для веры не нужны святилища и кровь, да и далось им это очень дорогой ценой. Христианам этот путь еще предстоит пройти.
— А сам ты во что веришь, что дает тебе право судить столь снисходительно?
Старик перевел белый свой взор ровнехонько в глаза Марко, и тому сделалось не по себе, как если бы на него посмотрела мраморная статуя. Но голос слепца прозвучал мягко:
— Я осиротел в одночасье, едва мне исполнилось одиннадцать лет. Сестре моей в ту пору было восемь, брату — четыре. Разумеется, я не пользовался у них тем, что вы, латиняне, называете
Дэвадан вздохнул и замолчал. Тара подошла к нему, обняла, уткнувшись носом в серебристую макушку.
— Мне тоже часто снится мать, — растроганно сказал Марко, — а я даже не понимаю ее языка… Но я не уверен, что правильно уяснил смысл твоей притчи, она кажется мне страшной.
— Если так, то ты все понял верно, — был ответ. — А страх вполне естествен, хотя в разных случаях имеет и различную природу. Одних страшит богооставленность, других — неизвестность, третьих — ответственность. Не все народы ведь родились одновременно. Так, мой народ помнит явление на свет твоего — я разумею — еврейского. К тому времени наши мудрецы уже осознали, что Бога у нас больше нет.
— То есть как это — нет? — Ужаснувшись, Марко сотворил было крестное знамение, но рука почему-то не послушалась.
— Как — точно не знает никто. — Дэвадан пожал, плечами. — Я представляю себе это так, будто Бог создал сей мир из себя самого — из всего себя, без остатка. А вот дочь моя полагает иначе.
— Мне кажется, что всё окружающее нас и мы сами суть агония Бога, — откликнулась Тара. — Когда-то давно люди еще ощущали его присутствие, ныне же они предоставлены самим себе. — Она ласково тронула старца за локоть: — Прости, отец, так ли уместны сейчас теологические споры? Город разграбляют, предают огню и мечу. Нам надо бы выработать план действий.
— О да! — Марко обрадовался возможности ускользнуть от смущающего ум разговора. — Будет разумнее сперва выбраться из Константинополя, пока его не разнесли по камешкам, — я видел, как они разоряют города. Их рука будет на всех и на всем — от купца до монахини и от презренных металлов до святых мощей.
— Потому-то нам и нельзя уходить! — твердо произнес Дэвадан. — Нам нет дела до золота и драгоценностей, да и до костей, в них оправленных, — тоже. Но в одной из здешних церквей хранятся две истинные реликвии, цена коих несоизмеримо выше всех богатств мира. И мы должны постараться их уберечь.
— Что же это за святыни такие? — изумился Марко.
— Кусок дерева и холстина, — ответил старик. — А чтобы рассказать подробнее, понадобится не один час.
— Я поднимусь в обсерваторию, отец, — сказала Тара, — и осмотрю окрестности. Я обещала Марко, что ты расскажешь ему о пророчестве. Думаю, он сгорает от нетерпения узнать, кто он таков.
Она вышла через неприметную дверь. Дэвадан встал из-за стола, уверенным шагом приблизился к Марко и примостился рядом с ним на скамье, как будто видел, где тот сидит. Впрочем, юноша был не в состоянии больше удивиться.
— Когда-то, — заговорил старик после недолгой паузы, — я был лучшим астрологом Империи. Мои прогнозы сбывались гораздо чаще, чем у других. Полагаю, этим я отчасти обязан знанию того, что в центре мироздания находится Солнце, а не Земля.
— Я знаю, что так считал Аристарх Самосский{31}, но он же сам и отрекся от своего заблуждения, — заметил Марко.
