Дома ей нравилось, как яростно брат Карлис нападал на фабрикантов и националистических предпринимателей, нравилась его несдержанность в споре с домовладельцем, который к Новому году лишь потому повысил квартирную плату, что у Лонии появилась крикунья (так он называл маленькую Гундегу), та, мол, нарушает покой тихого, порядочного дома. Нравилась Айне горячность, с какой брат спорил с соседом, нападавшим на опубликованную в журнале «Продукт» статью о единстве рабочих против эксплуататоров, и презрительные высказывания брата о латвийском государстве, этом «немецком, английском и американском сапоге», как выразился он. Айна, правда, поддакивала Лонии, не одобрявшей «болтовни» мужа, но скорее — по привычке. Карлис прав: какая польза оттого, что управляют сами латыши, а не немецкие бароны? Ведь, в сущности, ничего не изменилось.
Другая Рига была думающей. Рабочие не спешили с суждениями, долго взвешивали все за и против, а если к чему-нибудь склонялись, то с учетом будущего. Ладно, кричать «ура» можно, а дальше что? Завтра, послезавтра, через год, через пять лет? Латвии, прежде всего Риге, нужен хозяйственный тыл, как рыбе — вода. Титулованные хлыщи да западные дельцы этого не обеспечат.
Эта другая Рига много думала также о культуре и искусстве. По вечерам у брата почитать газету или журнал собирались и пожилые, и молодые рабочие. О чем только они не спорили: о кино, театре, Маяковском, Ролане, Айседоре Дункан, Горьком, о поэтах Лайцене, Паэгле и Райнисе. Особенно о Райнисе. Очевидно, Райнис находился сейчас на перепутье. Избегает левых, но защищает социализм и выступает против притеснения меньшинств — белорусов и евреев. Мракобесам, может, и не удастся оторвать поэта от основного класса. Как бы ни было, но Райнис — гордость Латвии.
В понедельник вечером товарищ Карлиса, стройный блондин с очень острым языком, и один из старших товарищей уговорили Айну пойти с ними на вечер, посвященный тридцатилетию журналистской деятельности Райниса. Вечер устраивают соцдемы, но будут там и народные представители, они могут услышать там что-нибудь интересное. Поскальзываясь на обледенелых тротуарах, сталкиваясь порою с вечерними прохожими, оба Айниных спутника до самого сверкающего огнями входа в театр возмущались социал-демократами. Захватили, мол, Райниса в плен, приставили к нему затянутых в ремни молодчиков из отрядов Бруно, используют писателя для рекламы. Простой человек, если хочет встретиться с Райнисом, поговорить с ним, должен сперва испросить разрешения соцдемовских лидеров. Без этих «спутников» поэт шагу ступить не может. Фотографируются с ним и снимки рассылают в газеты с подписью: «Райнис в кругу членов своей социал-демократической организации». Социки не оставляют поэта в покое даже в его доме.
— Вы, соседка, все такая же аполитичная? — спросил Айну у входа в театр друг брата и, получив утвердительный ответ, покачал головой. — Ну и прочная же у вас кожа. Жизнь так и не сумела протереть ее.
До сих пор Айна только раз близко видела Райниса — в двадцатом году, в школе, когда почти во всех городах в средних школах проводились встречи с поэтом, чествовали его, осыпали цветами, награждали венками. Айна тогда влажными от восторга глазами смотрела, как Райнис, улыбаясь, постепенно утопает в цветах и как ему от волнения трудно говорить. Кажется, Райнис тогда ничего, кроме «большое, большое спасибо», так и не сказал. А может, и сказал, только она в своем девичьем экстазе пропустила мимо ушей. Но к чему еще слова, когда перед тобой сам великий поэт?
Теперь она шла на вечер и думала о Райнисе.
Что он скажет, что ответит тем, кто будет чествовать его, и тем, кто попытается поносить. Быть может, поэт успокоит и ее взбудораженную душу?
Когда руководители вечера вместе с Райнисом и Аспазией появились на сцене и все запели «Интернационал», из партера и с первого балкона кучка подростков завопила: «Убирайся в Зилупе!» — и тут же загорланила «Оседлал я черного кабана». «Интернационал» оборвался, началась толкотня. Образуя заторы, бросившиеся врукопашную люди катились к дверям. Кинулись в толчею и Айнины спутники. Поднялся шум, казалось, здание театра сейчас обрушится. Визжали женщины и дети. Горланов вытолкали за дверь, порядок в зале был восстановлен.
Снова запели «Интернационал», который на этот раз уже допели до конца. После длинной речи очкастого социал-демократического оратора мужчины и женщины понесли на сцену цветы, пожимали Райнису руку. Юноша в синей рабочей блузе продекламировал стихотворение о вечной борьбе, чем вызвал общее оживление зала. Затем выступил поэт. На него было тяжело смотреть: он болезненно, нервно вертел головой и словно пытался освободить шею от тесного воротничка. Однако в речи его были слова, напомнившие о «Посеве бури». Райнис говорил о военном положении в Латвии.
— Что такое военное положение? — спросил он, глядя в зал. — Раньше такой формы управления государством не знали. Теперь же военное положение в Латвии стало правовой нормой. Военное положение — это диктатура господствующего класса.
