Когда ведерко было выпито до дна, Спрукст послал Гаспариху за другим, и теперь разговор пошел о горожанах и крестьянах. Сидят или не сидят городские рабочие у крестьян на шее. По мнению Тонслава и Юриса Сперкая, рабочие вконец распустились. Чинят беспорядки, хотят не работать, а жить крестьянским потом, как здесь теперь Казимир. Восемь часов поковыряются и давай по улицам шататься, большие жалованья требовать. А сколько часов-то крестьянин работает? От зари до зари. Напашешься, накопаешься, так рад, что до кровати добрался, и не до улицы тебе. А горожане? Не о Петерисе, конечно, речь, Петерис свой человек, а о других, других…
Анне среди мужиков ничего доброго не сделать. Отец и соседи резко указали ей, чтоб там, где женщин не спрашивают, не вмешивалась, так что ей ничего другого не оставалось, как пойти с матерью в хлев.
Против дома Упениеков на улице остановилась Габриеле Дабран с двумя парнями из Союза трудовой молодежи. Завидев Анну, Габриеле вбежала через ворота во двор.
— Слыхала? Листовки из Москвы… Мы собираем их.
— На что?
— Точно дурная! — надула Габриела губы. — Не оставлять же этакую пакость. За них можно под военный суд угодить. У вас на дворе ничего не нашли?
— Не видела я. Мне шпионить некогда.
— Так понимаешь, листовки собрать надо! Чтобы не оставить какую-нибудь! — не унималась Габриела. — На вашем дворе и впрямь ни одной не было?
— Нет, — отрубила Анна, уже направляясь к хлеву.
В самый полдень в Пушканы из местечка вернулся Гайгалниек, с ним полицейский Глемитис и какой-то чужой штатский в узкополой шляпе, с черными суконными наушниками. Приезжих встретили зеймульшские ребята, мать Гайгалниека — полоумная Салимона — и Казимир Сперкай. Какое-то время они все вместе живо что-то обсуждали, затем вошли в избу Гайгалниека, а оттуда вскоре гурьбой направились к Упениекам. У незнакомца черных мешочков на ушах уже не было.
— Что же это? — удивился Гаспар.
У Анны упало сердце. Выследили? Казе проболталась? Или кто из русских ребят? Ночью на одного из них, кажется на Мишу, на дворе Спрукста наткнулся какой-то пьяный гость с поминок.
— Мы должны обыскать ваш дом, — повелительно сказал штатский.
— Факт! — Гайкалниек протиснулся с ружьем вперед. — Это государственная полиция. Бунтовщиков ищем.
— Каких еще бунтовщиков? — выпрямился Гаспар. — Что я, простой крестьянин, сделал господам из полиции?
— Это покажет обыск, — проворчал полицейский Глемитис. В дороге он, видно, сильно продрог: чихал, прикладывал руку к носу. — С чего начнем?
— Ну с избы. — Гайгалниек уже сунулся к сундуку Гаспарихи.
— В сарай! — распорядился штатский и бросил Казимиру: — Где это?
«Так вот как! Ну что ж, ищите ветра в поле!» — Поймав пытливый взгляд Петериса, Анна, подбадривая, подмигнула ему.
Обыск затянулся. Не найдя ничего в сарайчике, пошли искать в хлеву, затем в клети и вернулись в избу. Перетряхнули котомки Анны и Петериса, перерыли все в сундуках, кровати, в запечье. Хоть и накануне праздников подмели и вымыли все углы вокруг них, подняли пыль, как в риге. Полицейские злились, в том числе и на Петериса, отпускавшего язвительные замечания:
— Под поленом поискали бы… под цветочными горшками! В соломе поройтесь, с другой стороны тоже!
— Чего это они так разошлись? — наконец заговорил и Гаспар, к которому постепенно вернулся дар речи. — Чего им надо?
— Еще спрашиваешь… — прошипел Юрис Сперкай, глядя на Казимира. — Эти живодеры только и умеют шнырять по чужим домам.
— Молчать! — приказал штатский Юрису. — Твой дом где? Пошли! Поговори у меня!
Когда они, погнав перед собой Юриса Сперкая, исчезли за поворотом улицы, Гаспар окончательно пришел в себя и стал помогать сыну и дочери наводить порядок после погрома. У перепуганной матери руки отнялись.
— Боюсь, дочка, что нам уже никакой бумаги для школы не дадут, — с горечью сказал отец. — Не знаю даже, как быть теперь.
— Только не надо вешать носа! — С силой захлопнул Петерис крышку сундука. — Не тужи, сестра! После Нового года сам в волость схожу. А теперь к Юрке Сперкаю пошли! Человеку, может, свидетель понадобится. Не приглядишь, эти молодчики такую свинью подложат…
После недели, проведенной в Риге, Айна вернулась в Гротены полная сомнений. Было ясно, что она уже не сможет жить с тем настроением, с которым начала здесь самостоятельную трудовую жизнь шесть месяцев тому назад. Она уже не сможет отмахиваться от мучительных «почему» и «отчего», как раньше: «А мне какое дело, я в политику не мешаюсь». Это она поняла в ночь, когда вместе с остальными пассажирами своим дыханием подогревала нетопленый вагон поезда, шедшего на Индру.
