— Не обижайтесь, — сказала Айна, кусая губы. — Я понимаю вас, я понимаю уже многое, но… Дайте подумать до утра!
— Хорошо, товарищ Айна Лиепа. — Шпиллер, точно тисками, сдавил Айне руку, и только его видели.
Айна провела в школе очень трудный день. После разговора со Шпиллером в груди тлел уголек. Глупо, до чего глупо она утром говорила и вела себя. Чего там еще обдумывать? Когда видишь, что творится в школе, слышишь циничные наставления инспектора — не цацкаться с лапотниками, когда чувствуешь гнетущую атмосферу классов, когда на переменах приходится слушать отвратные рассуждения о кутежах в «Ливонии», если ты порядочный человек, не можешь не восстать против этого.
Дома она застала кузнеца и его жену сердито насупленными. Дагис повернулся на кровати лицом к стене и даже не ответил поздоровавшейся жиличке, притворившись, что не слышал ее.
— Стряслась какая-нибудь беда? — не вытерпела она.
— Что с дурного возьмешь, — пробормотала мамаша Дагис. — На борону напоролся, так теперь все ему виноваты. Говорила же, что этим и кончится. Наковал Вейгуру в долг и даже векселей не взял. Теперь сударик этот обанкротился, а мой шиш получил. В лавке за железо задолжал. Разумные люди хоть приберегают малость. А этот?
— Ну будет тебе! — повернулся на кровати Дагис. Та натруженно заскрипела.
От споров хозяев Айне сделалось еще тяжелее. Недолго посидев у себя в комнатке без дела, задула лампу и забралась под одеяло. Надо было заставить себя уснуть. Только сон не шел. Все снова и снова она думала об одном и том же. Почему она такая трусливая, с такой заячьей душой? Ей предлагают что-то делать, указывают дорогу: Салениек, гость Дагиса в тот декабрьский вечер… Так почему же она колеблется, терзается?
В доме царила тишина. Только сверчки стрекотали в запечье и по окну словно шарил кто-то снаружи сухими пальцами. Северный ветер тряс голые ветви сиреневого куста…
Так и не уснув, Айна после полуночи встала, зажгла лампу и села за мольберт. Сидела долго. Затем убрала с мольберта холст с картиной, поставила вместо нее чертежную доску с белой бумагой и принялась рисовать лица. Полные решимости лица, а над ними — большой красный флаг.
Можно не понимать и гадать, как школьники узнают о решениях педагогического совета, директора и представителей министерства, только эти решения никак нельзя утаить. Тем более, когда эти решения или распоряжения касаются непосредственно воспитанников учебного заведения, внутреннего распорядка школы. Можно на что угодно поспорить, решенное вчера уже сегодня будет занимать десятки, а может, и сотни беспокойных головок, еще прежде чем классная наставница объявит об этом официально, еще на первом уроке, точно шустрые ласточки, полетят от парты к парте записочки. И стражи школьной законности — классные наставники, инспектор, директор — как бы ни старались скрыть то или иное мнение педагогов, оно все равно станет достоянием гласности.
Установка на то, чтобы юноши, не достойные звания гимназиста, скорее оставили стены гротенской гимназии, была объявлена воспитателям вечером, до начала занятий, но уже через несколько часов это стало предметом обсуждения в общежитии.
Пока шло педагогическое заседание, на нижнем этаже царила настоящая кутерьма. За каникулы в спальнях, на кухне и в каморке с сундучками школьников многое было переиначено, передвинуто, переставлено. Не найдя своего имущества на прежнем месте, искавший начинал рыться в чужом. Но только педагогическое заседание закончилось, учителя захлопали тяжелыми дверями, школьники присмирели и стали следить за передвижениями Тилтини. Разбрелись по этажам притихшие, как птенцы, услышавшие крик ястреба. Позже, когда Вонзович принесла в спальню девочек пачку изображений святых, которые следовало повесить в изголовье каждой кровати, девочки покорно приняли от уборщицы переснятые из какой-то книги изображения святых Варвары, Люции, Франциски или Агаты в розовых и голубых тонах, в черных застекленных рамках, хотя перед Рождеством, когда Розга предупредила их об этих картинках, они и решили обойтись без реликвий Ольшевского.
— Не шмыгай носом, вешай живей! — ткнула Анну в бок Аполлония Вилцане. Картинку святой Феклы Анна хотела выкинуть.
— Повесь! Разве ты не видишь, что…
— Что я должна видеть? У вас что, праздничный хмель еще из головы не вышел?
— Ну и легкомыслие! — Спарок силой утащила ее из спальни в дровяной сарайчик, куда обычно забегали девочки, чтобы переговорить друг с дружкой подальше от остальных. — Придержи язык! А то первой из школы вылетишь. Уже немало грехов числится на твою душу.
И Спарок на одном дыхании отбарабанила все, с чего началось второе учебное полугодие.
— Запугивают, вот и все… — попыталась успокоить себя и подруг Анна. — Помнишь, как со мной в декабре было…
