— А что такого? — пожала плечами Анна. — Может, умнее станет. А ты чего волнуешься? Не такое уж событие, чтобы тревогу поднимать.
Кажется, Плакхин ответил ей очень резко, но она пропустила его слова мимо ушей.
— Не вижу причин для особого беспокойства! — и убежала.
Да, поначалу это происшествие и в самом деле казалось мало достойным внимания. Подумаешь, экая важность: Тилтиня застукала парня, наклеившего на письмо использованную марку. А какой взрослый когда-нибудь не делал этого?.. Первого апреля хотя бы, разыгрывая знакомых. Пилана за такой пустяк не повесят. Так казалось вначале. Классная дама пробирала провинившегося всего лишь каких-нибудь пять минут, не больше. В воскресенье Пилан в церкви всю службу простоял на коленях на месте для кающихся и сподобился благословения ксендза, а кто не знает, как скуп на отпущение грехов духовный отец. И тем более удивлены были ученики в понедельник, когда узнали, что их собирают на воспитательный час в связи с поведением Пилана. Да еще во время уроков. В самом деле, «Старый Хрыч» — так называли господина Приеде — уже выжил из ума. Ни с того ни с сего погнать всех в зал. Хотя от перерыва между уроками была и своя польза.
В зале расселись не по классам, как обычно, когда их сюда приводили воспитатели, а кто где. Вообще педагоги на этот раз вели себя странно. Ученикам приказали идти в зал, а сами скрылись в канцелярии, будто пошли на совещание. Но если у них совещание, так почему же в дверях канцелярии крутится, выставив черную бороду, делопроизводитель?
В зале не видно было даже дежурного учителя, которому полагалось являться на общий час первым, следить за порядком и, как только войдут в зал директор с инспектором, скомандовать: «Встать!»
Сквозь заиндевелые окна в большой зал пробивалось раннее февральское солнце. На учеников оно влияло развращающе. Они забывали, где находятся и что собрали их здесь отнюдь не ради пустяков, а прослушать весьма важное наставление, без которого морально-этический уровень мальчиков и девочек остался бы плачевно низким и их чистые детские души могли бы окончательно очерстветь. И, наверно, почти никто не думал о виновнике собрания — первокласснике Андрее Пилане, съежившемся и посеревшем, забившемся где-то в углу, пряча под скамьей ноги в неуклюжих полуботинках с распоровшимися и разорванными заплатками.
В дверях мелькнула напомаженная голова Трауберга. Прозвучало короткое «встать!». Возле столика занял место директор. За ним сгрудились учителя. Чем-то весьма озабоченные, смотревшие больше в пол, чем на своих учеников.
— Воспитанники! — не мешкая, начал директор. — Ученики гротенской средней школы! Для того чтобы вечно жила наша мать-Латвия, сердца наши должны быть чистыми и полными пылкой любви. Сейчас опаснейший враг народа уже не Черный Рыцарь, непосредственный противник Лачплесиса, и не Кангар, продающий и предающий соплеменников, а тот, кто нечестными путями стремится пробраться в народную душу — в ее интеллигенцию. Я созвал вас на общий воспитательный час, чтобы сообщить важное решение. Мы… — Приеде слегка наклонился вперед и на миг коснулся кончиками пальцев стола, — решились произвести глубокую операцию на заболевшем теле наших воспитанников. То есть…
— Господин директор! — вскочил математик Штраух, оттолкнув стул. А за ним и учительница Лиепа, по-ученически вытянув вперед узкую руку. — Господин директор, еще раз прошу вас… Как педагог и человек… — от волнения у него прерывался голос.
Приеде круто повернулся.
— Обер-учитель Штраух! Не один вы тут педагог. Тут, прежде всего, решаю я, магистр Приеде, директор гротенской гимназии, мне вверенной… Пилан! Пускай Пилан выйдет вперед!
Пилан поднялся, тяжело волоча ноги, дошел до первой скамьи и остановился, сделал еще шаг, снова остановился и округлившимися глазами уставился на директора.
— Встань так, чтобы тебя все видели! — приказал Приеде. Когда Пилан, не поняв распоряжения, еще больше повернулся к залу затылком со спадающими на воротник рыжеватого пиджачка, как нечесаный лен, волосами, директор брезгливо поморщился. Подозвал кивком Тилтиню, что-то коротко сказал ей и обождал, пока она повернет виновного в нужное положение. И продолжил свою речь, делая вид, что не замечает ни старого Штрауха, ни Лиепу, все еще переминавшихся около стола.
— Наша школа должна освободиться от испорченных людей. — Лицо директора болезненно сморщилось. — Воспитанник, которому мы отдавали все тепло наших сердец, которому помогали, как сердобольная хозяйка пастушонку, и хлебом, и добрым словом, оказался этически и морально опустившимся. Поддавшись низким инстинктам, он позволил себе обмануть своих благодетелей, обмануть государство. Проступок его очень тяжек, совершив его, он показал себя безнадежно испорченным.
— Но, господин директор! — не дала ему договорить закричавшая Айна Лиепа. — Какие у вас основания?
— Замолчите! — бросил инспектор Биркхан.
— Андрей Пилан исключается из школы! — Директор сел.
