— Сказала же, получилось недоразумение. Я платить не отказываюсь. Ступайте наверх и работайте! Сейчас добуду денег. Думаете, если работодатель, так легко обернется.
— Ну это уже другой разговор.
Дзенис опустил мешок на пол.
— Только, хозяюшка, без уверток. Люди Евлампиевой артели не пустомели какие.
— Да что вы, господин Дзенис, что вы? — уже и обиделась как будто Зустрыня. — Да разве между латышами такое возможно! — Сказать еще что-нибудь она уже была не в силах, у нее перехватило горло.
Чуть погодя деньги за сверхурочные были уже в рабочих руках. На этот раз квитанции были написаны простым карандашом на вырванных в спешке из тетради листках, и люди заворчали, но хозяйка вывернулась. Она торопилась, мол. Думаете, забастовка это пустяк. В следующую выплату она все исправит. Дзенис, правда, еще что-то возразил, но старый Евлампиев махнул рукой, и конфликт был улажен. Не успела хозяйка напудрить нос, как в «Ливонии» опять заходили пилы, рубанки и стамески, точно дятел в бору, застучал деревянный столярный молоток.
Когда хозяйка ушла, старший Евлампиев обратился к Дзенису:
— Язеп Петрович, друг! Признаюсь, не поверил я давеча, что из этого что-нибудь выйдет. Думал, полицию позовет. В Гротенах безработных хоть отбавляй… А мы сделали уже более половины…
— Именно потому, что сделали более половины. Хозяйке надо спешить, ей каждый час дорог. Таких других ремесленников, как вы, в Гротенах не сыскать. Это раз. Потом местные безработные недавно господам кулаком погрозили, они уже не просят, а требуют. После демонстрации городские заправилы впервые выдали безработным пособие. Это два. Господа обеспокоены. Даже газета латгальских церковников настаивает, чтоб о чернорабочих позаботились.
— Это верно, — согласился старший Евлампиев. — Только уж больно опасно было все то, что мы затеяли. Как-никак чрезвычайное положение. Долго ли и тебя самого…
— Разве вы уступили бы? Вы, русские рабочие?
— Не уступили бы. Мы за своих хоть в огонь. А все же тебе, Езуп Петрович, поосторожней надо быть. На тебя кое-кто зубы точит. В воскресенье в чайной Францевича какой-то дядька с одним, в форме, твое имя поминали. Твое и учителя Салениека. Знаешь такого?
— Салениек помогает мне рисовать, — ответил Дзенис, не показав, насколько заинтересовался услышанным. — То, что эти, в формах, болтают, не всегда всерьез принимать надо. Сейчас вы сами видели, как получается. Рабочие много чего добиться могут, только они должны держаться заодно. Мы об этом с вами уже не раз говорили. Помните, как мы с вами спорили, пока вы в профсоюз не вступили! Рабочий люд должен действовать организованно!
Кончив работу, Дзенис в продуктовой лавке Шмульяна купил табака и фунт селедки. Оттуда не спеша дошел до лавочки Копелевича, по ту сторону мельничной речки, где взял соли и кусок верхнекурземского копченого шпика. Хлеб ему у Копелевича не понравился, и он отправился за ним в другое место. Дзенис вежливо простился с лавочником, повеличав его господином Копелевичем, и через мост отправился за речку, затем дошел переулками до пекарни, что недалеко от церкви.
— Ивгулис в шесть ушел, — отвешивая Дзенису хлеб, едва слышно сказала продавщица, девушка лет двадцати, с полным, но грустным лицом. — Дома, наверно… А как ваша невеста?
— В порядке… — С крыльца лавки донесся стук шагов покупателя. Дзенис быстро сказал девушке: — Завтра тут же, по дороге на работу!
В конце года отношения между членами гротенского общего профсоюза, между левыми рабочими и социал-демократами, обострились. На построенных до революции 1905 года на речке, неподалеку от железнодорожной станции, кожевенном, стекольном, целлюлозном заводах, а также на мелких предприятиях еще до первой мировой войны люди работали разные — и смирные, и мятежные. Местный католический декан не раз проклинал непокорных с амвона. Чересчур много развелось супостатов и богохульников: не уважают господ фабрикантов, первого мая вывешивают красные флаги и разбрасывают листовки, а что еще страшнее — срывают царского орла. Во время войны в Восточной Пруссии, Галиции и на Тирельском болоте этим супостатам, благодарение господу, пустили как следует кровь, немало крови пустили им и в январе двадцатого года, со вступлением в гротенские границы белополяков, отрядов ландесвера полковника Таубе и войск полковника Балодиса. Уже можно было полагать, что в белой Латвии эти ужасы больше не повторятся.
