Яна Шигильдеева - пленница в собственной семье. Ее не выпускают на улицу, держат в комнате под замком, морят голодом за непослушание и избивают. В роли непоколебимой тюремщицы выступает ее свекровь, Римма Борисовна, жестокосердная, полубезумная пожилая дама, которая истово верует в то, что столь диким способом, как насилие и лишение свободы, она может излечить невестку от тяжелого недуга. У Яны есть магические способности, ей подчиняются природные стихии, в стенах своей крошечной камеры девушка запросто может устроить ураган, снежный буран, тропический ливень, но чаще всего в ней бушует огонь - символ ее подавленного гнева, ее злости на окружающих, ее неприятие реальности. Как сложится судьба Яны в столь непростых условиях? Сумеет ли она взять верх над своими способностями, или те окажутся сильнее? Предлагаю выяснить это прямо сейчас!
Пролог
На гладко выскобленном столе из почерневшей от времени древесины лежал лист бумаги. Измятый, будто его комкали множество раз в попытке немедля избавиться, но в последний момент одумывались и любовно расправляли, наглаживая жёлтое полотно ласковыми касаниями морщинистых ладоней. С россыпью тщательно выписанных букв, аккуратных и чётких, без симпатичных завитушек, отчего можно подумать, что авторство принадлежало мужчине сдержанному, волевому и в наименьшей степени красноречивому. Одна же письмо писала женщина, и вот, о чём в нём говорилось:
"Здравствуйте, мама!
Перво-наперво хочу поинтересоваться вашим здравием, хорошо ли себя чувствуете? Не нуждаетесь ли в чём-либо? Мой дочерний долг теперь состоит в заботе о вас, поэтому смело просите всё, о чём помышляете. Не знаю, читали ли вы мои предыдущие письма, и, если читали, помните ли, что плоть от плоти вашей (прискорбно это осознавать) в недавнем времени связала свою жизнь с достойным и порядочным человеком? Его зовут Иван Шигильдеев. Вам, мама, должно запомнить его под именем Иван Игнатьевич. Так вот, супруг мой - человек весьма и весьма уважаемый, в свои годы успел дослужиться до директора продовольственного магазина, потому мы ни в чём не ведаем нужды. И готовы оказать вам посильную помощь. Оба мы понимаем, как тяжело в деревне с товарами первой необходимости.
Что ещё добавить? Живём мы хорошо, дружно. Воспитываем Лёнечку - помните, в прошлом письме, датированном осенью минувшего года, я сообщала вам о своём замужестве и рождении сына? Элеонора, старшая сестра Лёнечки, уже пошла в школу. Отличница, пионерка, гордость родительская, попутно посещает занятия в художественной школе - у девочки явный талант, так говорят педагоги. И хоть с вами она не знакома, всё же помнит, что где-то далеко у неё есть нежно любимая престарелая бабушка, которая нуждается в уходе. Полагаю, мы могли бы отправить к вам её на это лето. Не будет ли возражений?
На этом прощаюсь, с надеждой на скорый ответ:
Римма Ш.".
Скрюченные старушечьи пальцы неловко обвели контур последней буквы "Ш". Нарочно написала так, дрянь! Хочет откреститься от родной матери, тычет ей в нос эту свою новую фамилию. А о Лёнечке ни слова почти, обмолвилась, что они его воспитывают и молчок, ни звука лишнего. Помнит, помнит моё предсказание! И боится его, ажно трясётся, окаянная! Внучку навязывает, будто бы невзначай, холера!
У стола, искоса поглядывая на исписанный тетрадный лист в клетку, стояла сгорбленная фигура. Женская, на первый взгляд, однако ж, за всеми этими неопрятными серыми лохмотьями, смердящими, со сквозными дырами, заделанными кое-как, а то и вовсе оставленными без внимания по причине ветхости ткани, множеством шалей и тёплых шерстяных платков, засаленной фуфайкой, ощетинившейся торчащими отовсюду кусками ваты, что придавало ей сходство с бродячим котом, едва уцелевшим в дворовой драке, за всем этим непотребством вполне мог скрывать мужчина, дряхлый старик, скрюченный, словно ивовый прут, артритным недугом.
И только горящий неистовым серым огнём взгляд по-прежнему сверлил ненавистное послание. Руки существа потянулись к нему, скомкали, сжали, растёрли, лелея в душе надежду превратить бумагу в пыль. Избу, где было немногим теплее, нежели за её пределами, заполнил говор проклятий и ругательств, произнесённых грубым скрежещущим голосом.
- Всё будет по-моему, доченька, - в конце припечатало бесполое создание и мелкими шажками, сгибаясь под тяжестью одёжи, засеменило к печи, такой же грязной и поросшей вуалью чёрной паутины, как и всё в доме.
Отодвинув чугунную заслонку, старуха швырнула скомканную весточку на горку давно остывшей золы и мысленно подожгла уголок листка. Любуясь тем, как он корчится и извивается, пожираемый пламенными языками, она желала тех же страданий своей дочери, этой неблагодарной ослушнице, беглянке...
С улицы послышались голоса, крики, топот ног, переминающих снег под окном догнивающей избушки. Снова эти ходоки, трусливое отребье!
Зная, что ни один из них не осмелится войти в избу, тем более под покровом ночи, она с шарканьем поплелась к далёкой двери, попутно изыскивая способ так пугануть деревенщин, чтобы они раз и навсегда забыли дорогу к её жилищу. Неплохо было бы поджечь взглядом одного из них, а рядом стоящего одарить проказой - вот потеха вышла бы!
Снаружи её ждала взволнованно перешёптывающаяся горстка мужчин, боязливо сбившаяся в тесную кучку. Двадцать обезумевших от страха крыс, с напускной ненавистью глядящих на неё (нет, не на неё, на дом, который они называли логовом ведьмы). Все с горящими факелами. Решительно настроенные. В не менее решительном подпитии. Ох, храбрецы, куда деваться!
Первым заговорил Сенька, тракторист, самый нетрезвый из всех:
- Сроки кончилися, бабанья! Убирайся с наших земель подобру-поздорову.
