Третий том романа–эпопеи «Держава» начинается с событий 1905 года. Года Джека—Потрошителя, как, оговорившись, назвал его один из отмечающих новогодье помещиков. Но определение оказалось весьма реалистичным и полностью оправдалось.9 января свершилось кровопролитие, вошедшее в историю как «кровавое воскресенье». По–прежнему продолжалась неудачная для России война, вызвавшая революционное брожение в армии и на флоте — вооружённое восстание моряков–черноморцев в Севастополе под руководством лейтенанта Шмидта. Декабрьское вооружённое восстание в Москве. Все эти события получили освещение в книге.Набирал силу террор. В феврале эсерами был убит великий князь Сергей Александрович. Летом убили московского градоначальника графа П. П. Шувалова. В ноябре — бывшего военного министра генерал–адьютанта В. В. Сахарова. В декабре тамбовского вице–губернатора Н. Е.Богдановича.Кровь… Кровь… Кровь…Действительно пятый год оказался для страны годом Джека—Потрошителя.В следующем году революционная волна пошла на убыль, а Россия встала на путь парламентаризма — весной 1906 года начала работать Первая государственная Дума, куда был избран профессор Георгий Акимович Рубанов. Его старший брат генерал Максим Акимович вышел в отставку из–за несогласия с заключением мирного договора с Японией. По его мнению японцы полностью выдохлись, а Россия только набрала силу и через несколько месяцев уверенно бы закончила войну победой.В это же время в России начался бурный экономический подъём, в результате назначения на должность Председателя Совета министров П. А. Столыпина.Так же бурно протекали жизненные перипетии младшей ветви Рубановых — Акима и Глеба. В романе показаны их армейские будни, охота в родовом поместье Рубановке и, конечно, любовь… Ольга и Натали… Две женщины… И два брата… Как сплелись их судьбы? Кто с кем остался? Читайте и узнаете.
ДЕРЖАВА будет, пока есть в
людях вера православная. Как
не станет веры, рухнет и
ДЕРЖАВА.
Побеленный снегопадом и лёгким морозцем огромный барский дом с вальяжно расположившимся на крыше белоснежным сугробом, гордо стоял неподалёку от покрытого снежным настом склона горы, плавно опускавшейся к замёрзшей Волге.
В полдень первого дня 1905 года, развесёлая компания заночевавших в доме окрестных помещиков с гиканьем, свистом и хохотом мчалась на тройках по укатанной, серебряной от солнечных лучей дороге в сторону рубановской церкви.
Помолившись и испросив у Господа милости в наступившем году, понеслись в тепло дома продолжать отмечать Новогодье.
Отложив дела и заботы на завтра, вся Россия, от последнего крестьянина до самодержца, встречала наступивший год.
Год Джека—Потрошителя, как оговорившись, назвал его один из гостей Акима Рубанова.
Вечером этого праздничного субботнего дня император, оставив на короткое время жену, прошёл в кабинет: праздник — праздником, а дисциплина — дисциплиной, и записал в дневнике: «Да благословит Господь наступивший год, да дарует Он России победоносное окончание войны, прочный мир и тихое, безмятежное житие!..» «Господи, — перекрестился на икону, — как хорошо, когда всё тихо и благолепно… Когда рядом жена, дочери и сын не болеет, — пройдя по кабинету, вновь сел за стол и дописал в дневнике события прошедшего дня: «Погулял. Отвечал на телеграммы. Обедали и провели вечер вдвоём. Очень рады остаться на зиму в родном Царском Селе». — Почему–то в последнее время разлюбил Петербург, — прочитав написанное, прилежно поставил пропущенную точку. — А ведь на завтра назначена встреча с двумя министрами и приём какой–то делегации, как доложил флигель–адъютант. А сейчас — поцеловать супругу и спать», — зевнул он, по–кресть–янски перекрестив рот.
Воскресным днём, в то время как российский самодержец принимал в Царском Селе делегацию, отец Гапон с блаженной ухмылкой дирижировал полутысячным хором в Нарвском отделе общества.
— Тетявкина вон! Тетявкина вон! — скандировали рабочие, в такт словам, притопывая ногами.
Взобравшись на помост, дабы возвышаться над безликой толпой, священник поднял вверх руку, требуя тишины.
Словно по команде хор затих, и сотни глаз благоговейно уставились на человека в чёрной рясе. Озарённый ореолом поклонения Георгий Гапон, перекрестив себя и собравшихся, негромко произнёс:
— Дорогие братья!
В наступившей тишине его голос услышали в самом дальнем углу просторного зала. Глаза с обожанием глядели на своего вождя. Уж он–то не даст их в обиду.
— Дорогие братья. Мы не бросим в беде наших товарищей…
Поблаженствовав от аплодисментов, вновь поднял вверх руку и продолжил:
— Вы знаете, что перед Новым годом мастер Тетявкин безосновательно уволил четырёх рабочих. Двадцать седьмого декабря мы избрали три депутации, отправив их с нашими требованиями к директору Путиловского завода Смирнову, к главному заводскому инспектору Чижову и к градоначальнику — генералу Фулону, — внимательно оглядел безликий зал. — Двадцать восьмого декабря я возглавил делегацию рабочих из девяти человек и лично беседовал с градоначальником. Он клятвенно пообещал сделать всё, что в его силах, чтоб администрация восстановила рабочих и уволила их обидчика…
— Тетявкина вон! Тетявкина вон! — заблажили собравшиеся.
— На хрен его! — перекричал собрание стоявший в последних рядах чуть выпивший Гераська, в ту же минуту ужасно захотев выпростать забившийся нос.
Зажав уже ноздрю большим пальцем, уразумел, что по сторонам от него, в надвинутых на глаза кепках, стоят ни абы кто, а, яти иху мать, гордые буревестники — Шотман с Северьяновым.
— Кто этот Тявкин будет? — не слишком уважительно ткнул локтем Гераську Северьянов, отчего тот чуть не порвал ноздрю ногтем большого пальца.
— Ну-у, — убрал от греха руку за спину, — не Тявкин, а Тетявкин. Мастерюга продажный. Враг рабочего класса…
— И трудового крестьянства, — закончил не совсем трезвую пролетарскую мысль Шотман, со своей стороны толкнув Гераську плечом. — Чего гудишь как токарный станок?
— Ты лишнее внимание к нам не привлекай, — поддержал друга Северьянов.
Дришенко хотел намекнуть старшим товарищам, что они сами привлекают к себе внимание, находясь в помещении в кепках, но не решился.
— А вон и Муев шкандыбает, — шёпотом сообщил он.
— Давно пора этому меньшевику морду отполировать, — плотоядно скрипнул зубами Шотман.
Тот, на своё счастье не заметив бывших соратников по партии, пробивался в первые ряды поближе к отцу Гапону, громогласно уже вещавшему:
