- Я знал, что обрадуется, - сказал Меншиков. - Еще в Архангельске вспоминал, бывало, про нее: "Что-де моя Марфуша?" - "Скучает, - говорю, по тебе, государь". - "Хоть бы одним глазком, - говорит, - а то в походе, - говорит, - мы ни обшиты, ни обмыты"… Я и спосылал в Москву к мамушке-боярыне, чтоб, будто ненароком, сама-де соскучилась, давно не видавши светлых очей государевых… Ну, я рад, что так случилось… Так рад сам-то?
- Нарочито рад, - отвечал Павлуша.
- А то я и дубинки, признаюсь, побаивался… самовольство-де…
- Сказано: близко царя, близко смерти, - тихо молвил Ягужинский.
- Смерть не смерть, а дубинка ближе, - засмеялся в кулак Александр Данилович.
Они продолжали стоять, не зная, на что решиться.
- Теперь им, може, не до нас с голодухи, - улыбнулся Меншиков. Уйти, что ли?
- Я не смею, Александр Данилыч, позвал… А вдруг окликнет, нерешительно проговорил Ягужинский.
- Да, неровен час, под какую руку…
В это время распахнулась пола намета и выглянул оттуда сам государь.
- А, вы все тут? - сказал он.
- Что прикажет государь? - спросил Меншиков.
- Идите в палатку, дело есть.
Но в палатке уже никого не было: "знатная персона" ускользнула другим ходом.
На другой же день одна часть войска, меньшая, посажена была на привезенные сухим путем из Ладожского озера карбасы и двинулась вверх по Неве к Нотебургу; все же остальное войско шло левым берегом Невы.
Так как артиллерия не имела достаточно лошадей, то ратные люди везли пушки на себе, подобно тому, как везли они на себе и карбасы с Ладоги.
Не обходилось и здесь без "дубинушки", конечно, там, где нужно было втаскивать орудия на крутизну.
И здесь дело не обходилось без помощи силача Лобаря, который хотя и был возведен в чин капрала, однако все же оставался для простых ратных прежним добрым товарищем.
Частенько слышалось:
- Эй, Терентий Фомич! Будь друг, подсоби.
- Кой ляд! Чево там еще?
- Да "кума" заартачилась, нейдет да и на-поди!
"Кума" - это была одна тяжелая пушка. Ратные люди, чтобы легче запоминать орудия, по-своему окрестили их: одна пушка была "кума", другая - "сваха", третья - "повитуха", четвертая - "просвирня", еще одна "тетка Дарья" и так далее…
- "Тетенька", братцы, уперлась, и ни с места… Зовите Терентия Фомича.
Теперь уже товарищи не называли его Теренькой и Треней, а Терентием Фомичом, а то и просто дядей.
- У "просвирни" колесо в болотине застряло, чтоб ему пусто было.
- Кличь дядю живей!
- Да он с "повитухой" возится.
Между тем шведы, желая помешать русским стать и укрепиться против самого Нотебурга, поспешили возвести шанцы[77] на левом берегу Невы.
Едва карбасы с посаженными на них двумя пятисотенными командами достигли того места на Неве, против которого находились шведские нововозведенные шанцы и откуда уже можно было обстреливать небольшую русскую флотилию, как немедленно последовал орудийный залп.
- Кстись, ребята! - раздался зычный голос пятисотенного начальника.
Все перекрестились.
- Мочи глыбче весла! Мути воду! - пронесся по Неве голос другого пятисотенника.
- Пали во все, и на берег! Бери их голыми руками!
Последовал ответный русский залп.
- На берег! На шанцы!
И почти моментально карбасы очутились у берега, и русские стремительно лезли на шанцы, опережая друг друга.
Такая смелость ошеломила шведов, и они почти не защищались.
Когда все было покончено молодцами-преображенцами, запевала Гурин крикнул:
- Братцы! Выноси!
И он запел:
Ах, на что было огород городить!
Ах, на что было капустку садить!
И преображенцы "вынесли" своего запевалу: они залихватски отмахали забирательную плясовую песню, которую их потомки, почти столетие спустя, весело пели, когда, под начальством Суворова, брали Варшаву…
Государь вместе с своею свитой, а равно Шереметев и Апраксин наблюдали это молодецкое дело, и Петр сказал:
- Понеже шведы видели уже моих молодцов в деле с сею первою их фортецею, то чаю, не захотят того же испытать на себе и на том берегу, того ради, избегая напрасного пролития крови, пошли ты, Борис Петрович, тотчас же к Шлиппенбаху письмо с предложением, на каких аккордах комендант Нотебурга намерен будет сдать тебе доверенную ему крепость.
- Государь! - сказал Шереметев. - Твое письмо крепче моего на него воздействует.
- Но ты фельдмаршал, а я только бомбардирский капитан, - возразил государь, - того ради тебе надлежит вязать и разрешать.
Письмо было послано. В нем говорилось, что осажденной крепости надеяться не на что и подкрепления ожидать неоткуда, все пути к ней отрезаны.
Посланный скоро воротился с ответным письмом Шлиппенбаха. Глаза царя блеснули зловещим огнем, когда он дочитал ответ коменданта.
- Что пишет он? - спросил Шереметев.
- Просит четыре дня отсрочки, - гневно отвечал Петр.
- Какой прок ему в отсрочке?
- Не смеет-де без разрешения начальства сдать крепость.
- А где его начальство, государь, в Польше или в Швеции?
- В Нарве… Горн.
При воспоминании о Нарве Петр пришел в величайший гнев.
- Так не давай же им передохнуть! - сказал он Шереметеву. - Открой огонь изо всех орудий.
