Ждали царя со дня на день. Падал мокрый снег, покрывал грязь, скованную ночным морозцем, набухшие от сырости соломенные крыши. Гнилая осень нагоняла сон. Борису казалось порой — война зароется в снег, завязнет в лесах, в болотах, заглохнет до вешней ростепели.
Но гистория отбоя не дала. Гром пушечный в Погаре еще не слышен, но шведы, покинув Белую Россию, двигаются к Стародубу. Театрум войны переместился на Украину.
Верстах в ста пятидесяти от Погара, в городишке Борзне Мазепа диктовал письмо.
«Давно бы уже я пошел в дорогу, но в своей болезни не только не могу ехать, но и на ложку сам собою повернуться не могу, разве мне служащии подняв перевернут на другую сторону…»
Оглянулся, заговорил тише, склонясь над плечом Орлика.
«Полк стрелецкий посылаю, а сам в Борзне для обережения Украины подожду, ожидая или смерти, или облегчения, которое разве молитвами архиерейскими получу».
Генеральный писарь перекрестился.
— Ой, добродию, не поминай костлявую!
— Нехай шастает сюда! — отмахнулся Мазепа. — Мабудь, ей дых зажмет.
Гетманскую ставку донимал горчайший запах дегтя и дубленой кожи — из подвала, набитого изделиями окрестных сапожников. Городишко слыл главным средоточием промысла, дом же принадлежал торговцу обувью, удравшему куда-то от надвигающихся баталий.
— А поверит Меншиков?
— Робеешь, Пилипе, — усмехнулся гетман. — Пилипе-пиита, богоданный наш пиита… Коли так, беги от Альцида своего!
Некогда Орлик отличался в Киеве ученостью и даром стихосложения. Вдохновленный успехами Мазепы в азовской кампании, сочинил похвальные вирши, избрав для полководца одно из имен Геракла, школярам малоизвестное.
На сей раз пиита не приосанился, услышав напоминание, — авторская гордость в нем остыла.
— Я и вправду лягу да зачну стонать. Попа позову соборовать. Давай попа, Пилипе!
Мазепа смеется. Орлик отвечает лишь мысленно. Царь — тот с полуслова поверит. А Меншиков, Головкин… Бездействие гетмана тревожит Главную квартиру. Верно, заподозрили неладное, оттого и зовут на генеральский совет, и безотлагательно.
— Сам подпишешь, Пилипе. За немощного…
Фигура гетмана, в проеме окна, зловеще-черная. За окном, над сырыми лугами клубился туман, скрадывал завиток реки и дорогу, пересекшую ее в двух местах. И будто в горницу льется туман. Смутно видится Орлику Войнаровский, племянник гетмана, с дорожной сумкой. Ему скакать в Главную квартиру, с обманной грамотой. А внизу, в прихожей, сидит второй гонец, шляхтич Быстрицкий.
Ему в другую сторону — к королю Карлу.
Унимая постыдную дрожь, выводит Орлик отборнейшие ришпекты шведскому величеству.
— Не зевай, сыне! — понукал гетман. — Наперво вымолвим королю, сколь нам приятно его прибытие до Украины. Потентиссимус грандиссимус… Писал ли когда королям? Нехай знает, что и мы не в берлоге медвежьей воспитаны!
Дышать Орлику тяжело — но не от смрада сапожного, застоявшегося в доме.
— Нижайше уповаем на протекцию вашего величества всему казацкому лыцарству…
Рука генерального писаря, онемевшая от боязни, пишет просьбы королю, славному, непобедимому, — содействовать в борьбе с царем, принять гетмана к себе, выслать отряд воинов навстречу, к Десне.
— Сколько войска обещаем, Пилипе? Пятнадцать… Нет, пиши — двадцать тысяч.
Мазепа прочел послание, похвалил, а подписать и тут отказался. Охая от подагрической боли, въевшейся в поясницу, объяснил Филиппу: сие не есть обращение к королю, а инструкция нарочному. Быстрицкий вызубрит и возвестит его величеству устно, бумагу же вручит в шведском штабе.
— Так надежней, Пилипе.
Для кого? Себя-то он ох как бережет! Сколько ушло тайной почты — к Дульской, к Станиславу, — и нигде ведь не сыщется подпись гетмана. Всюду его — Орлика — рука…
А тайны строжайшие — устно. Даже ему, человеку самому близкому, не доверены. Разве он, Орлик, знает доподлинно, о чем столковался гетман со Станиславом? Прознал ли, о чем шептался гетман с царевичем Алексеем в позапрошлом году, когда оба они поехали из Жолквы, с генералитета, и Мазепа завернул по дороге к Дульской, а потом нагнал наследника? Ведает ли, с каким наказом наряжены посланцы гетмана на Дон, к булавинцам?
И ведь ставит, хитрец, на две карты сразу — на шведскую и на царскую. Обратный ход не закрыт. Лежит в Киеве, у игуменьи, на случай острый, письмо Станислава…
Пройдет много лет, генеральный писарь возьмет перо, чтобы рассказать потомкам, какое смятение он испытывал, оказавшись в неволе у Мазепы, словно притороченным к седлу.
Страхи терзали генерального писаря целую неделю. Полегчало, когда вернулся Быстрицкий, довольный собой безмерно. Сам король удостоил его беседой, сказал, что к переправе выступит лично, дабы обнять союзника.
— Его величество, — докладывал шляхтич, вскидывая острую бородку, — сегодня уже на Десне. Вашей ясновельможности пора трогаться.
— Ты меня не гони, — отрезал Мазепа. — Сидит там, и ладно. Берег под ним не обвалится.
