— Александр достиг нашей страны, ваше величество! Историки еще в неведении, так как открытие сделано недавно. Камень, ваше величество, камень с греческой надписью!
Орлик, сидевший в конце стола, поперхнулся и уронил в тарелку обкусанное гусиное крыло. Что это взбрело гетману? С какой стати выдумал?
Сосед писаря, генерал Гилленкрок, обтер губы и, весело щуря заплывшие глазки, зашептал:
— Король обожает Александра. Кумир, божество… Неужели правда — камень?
— Передают за достоверное, — ответил Орлик осторожно.
Невероятно! Генеральный писарь посмотрел на Мазепу с суеверным трепетом. Какой дух — святой или нечистый — подсказывает ему? Какой ясновидец?
Главную свою квартиру Петр застал в смятении. Мазепа на вызов не прибыл, лежит при смерти. Меншиков ускакал в Борзну.
— Проститься с гетманом, — пояснил Головкин, и царь надвинулся на канцлера грозно, уловил недосказанное.
— Злодейство? — Желваки на щеках царя запрыгали. — Кочубеевы последыши…
Вообразилось — извели верного друга, погубили враги, которым нет числа.
— Подагра и хирагра, — произнес канцлер. Мудреный двойной недуг, проставленный в письме Мазепы, вдруг возник в памяти.
Не все, не все сказал Головкин…
— Князь имеет сомнения, — выдавил канцлер и охнул — так свирепо схватил его царь за плечо и затряс.
Камзол трещал, пуговицы раскатились по полу, Головкин просил прощения, но так и не объяснил внятно, какую пакость, какое зло, учиненное Мазепе, заподозрил Меншиков. О какой-либо вине гетмана не могло быть и речи перед царем.
Вскоре явился офицер, посланный светлейшим. Царь разорвал бы цидулу с омерзением, если бы не кривились под сокрушающим известием знакомые каракули.
В Борзне гетмана нет, с одра болезни сорвался… Был в Батурине, запретил впускать в город великороссийских людей. Из-под Батурина прискакал гонец. Подтверждает — из бойниц высунулись пищали, ворота Меншикову казаки не открыли. След Мазепы тянется к Десне. По селам слышно — Мазепа подался к Карлу. Один шляхтич в том поклялся, видел будто бы воочию…
Уже помчались нарочные читать царский указ всему казацкому войску, духовным и мирским чинам. Собраться им безотлагательно для совета, а если Мазепа изменил, то и для выборов нового гетмана.
Уже дошла до Меншикова записка царя — перо вдавливалось, рвало бумагу. «Мы получили письмо ваше о нечаянном никогда злом случае измены гетманской с великим удивлением. Надлежит трудиться, как бы тому злу забежать и не допустить войску козацкому переправиться через реку Десну…»
Но страшное слово «измена» еще не произносится в Главной квартире. Царь еще сомневается. Быть может, батуринцев кто-то смутил, а Мазепа пал жертвой.
На другой день к царю привели канцеляриста Андрея Кандыбу. Он бежал из Батурина, чтобы сказать государево «слово и дело». Дрожа, как лист, целовал распятие.
Предал Мазепа…
«Нужда повелевает явити, что учинил новый Иуда Мазепа, ибо 21 год быв в верности, ныне при гробе стал изменник и предатель своего народа», — писал царь Апраксину.
Нет, не умещается в сознании, что гетман обманывал давно, лгал, лицемерил. Произошло что-то вроде внезапного сумасшествия в преклонных летах, «при гробе». Ведь совсем недавно он, не жалея здоровья, носился по городам, ревизуя фортификацию против шведов, торопил сдачу житной муки в черниговские амбары для русской армии.
Небывалой суровостью обдал царь Меншикова, вернувшегося с пустыми руками. Упрекнул не только в медлительности. За трапезой, припомнив давний инцидент, лишил светлейшего аппетита.
— Обозными мужиками тебе командовать…
Мазепа жаловался — Меншиков через его голову отдал приказ казачьему полку. Экая память у царя!
— Хе-ерц, родной! — только и протянул Данилыч.
Петр вспылил пуще, смахнул стакан и солонку.
— Милостивец! — ужаснулся светлейший. — Соль просыпал.
— Соль? — вскинулся Петр. — Соль ты сыплешь на честных подданных. Мало тебе Ингерманландии в титуле…
Обвел тяжелым взглядом сановников и в укор всем:
— Каждый в большие воеводы прет… Вон и Куракин тоже… Пуд золота на шапку…
Борис вдавился в спинку кресла. Сесть за стол с ближними к царю людьми, с начальствующими, пригласил Меншиков. Эх, не в добрый час сей обед!
Светлейший уязвленно примолк, но через минуту справился с собой, ответил царю ужимкой недоумения. Потом улыбнулся Куракину ободряюще. Что, мол, сдрейфил? Не беда, обойдется…
Неловкая тишина сгустилась. Никто, кроме Меншикова, не посмеет ее нарушить. И не надо… Не надо… Борис смотрел на него со смутной мольбой. Князь Ингерманландский громко чавкал, усиленно двигая челюстями, выбираючи апломб.
— Градус посла, государь, не ниже генеральского. Борис Иваныч твою престижность не запачкал.
Хотел, верно, успокоить, разгладить судорогу, ожившую на лице Петра, да не рассчитал.
— Мало, все мало… Дали полуполковника — нет, низко. Коли он князь, так стало и министр, и генерал. Князья, — Петр слепо, через стол протянул кулак. — В грязь бы не упасть.
Куракин летел куда-то вниз. Рассеялась, яко дым, мечта о повышении. И ему страдать из-за вора Мазепы.
Встали, оставив десерт нетронутым. Лакомиться, бражничать не время.
