Киев проводил голосами базара, выплеснувшего на улицу горы мешков, яблок, арбузов, ревом овечьего стада, сгоняемого на берег с баржи.
Погода ласкала недолго, повалил мокрый снег. Присмиревшая было хворь взяла реванш. Как ни крепился Борис, верст за сотню от Глухова слег, сил не стало вовсе. Преподобные с эскортом вооруженных служек проделали остаток пути без него.
Борис лежал в корчме, над погребом, откуда тянуло гнилью. За стенкой храпели лошади. В темноте по каморе назойливо расплеталась борода переяславского владыки, ломился в голову его бас. И Борис из жаркой перины, словно из ямы, пытался вставить слово, оправдаться.
— Отступил ты от православной веры, отступил, отступил, — рокотал голос.
Ан нет, не Захария голос, а Аврашки Лопухина. Бесконечно сменялись, множились недоброжелатели.
Филька разыскал лекаря. Хромой, кособокий дедка родом из-под Калуги, должно быть из беглых, пощупал лоб Бориса, пустил кровь.
— Лихорадок суть двенадцать, — приговаривал замухрышка. — Двенадцать, по именам дочерей Ирода. Трясовица, огневица, знобея, пералея, горькуша, крикуша, чернетея, пухлея, желтея, дряхлея, дремлея, свербея.
На Бориса чуть ли не все напали.
Древний замок в Тыкотине, на дороге из Варшавы в Люблин, два раза осаждался шведами. Щербины свежие врезались рядом со старыми, затянутыми мхом и прахом. Полвека назад твердыню покорил дед Карла — Густав-Адольф.
Зрелище потрескавшихся, местами рухнувших стен не оттолкнуло Лещинского — он нашел, что каменный ветеран, застывший над речной заводью, над камышами, бесподобно романтичен.
Генерал фон Крассов, командир шведского корпуса, приданного польским союзникам, был чужд поэзии.
— Воронье гнездо, — ворчал он. — Куда я дену драгун?
— Что я слышу от германца? — посмеивался король. — Вы форменный скиф, степной кочевник.
Короля забавляет этот коренастый, кривоногий артиллерист, потомок онемеченных славян острова Рюген. Огромный конский хвост спадает с генеральского шлема ниже спины. Драгунский полк — его детище, главный предмет забот. Куда деть драгун? Нигде, за все время похода, не было конюшни, достаточно пригодной для ненаглядных скакунов, обученных танцевать под военную музыку.
— Выбирайте, генерал! Я велю открыть вашим лошадкам бальный зал. Или концертный.
— У вашего величества прекрасное настроение.
Пятидесятилетний рубака позволяет себе иногда тон отечески-снисходительный.
Посылая фон Крассова, Карл поручил ему удерживать польского монарха и его войска в повиновении. Действительно, Станислава нельзя оставлять без надзора. Генерал убедился в этом. Он служил французу Людовику, служил немецким потентатам, но никогда не попадался ему венценосец столь легковесный. Выехал на войну, как на увеселительную прогулку, набил целый обоз прислугой и нарядами.
Что он вообще смыслит в войне! Смешно сказать, он вызывает его, фон Крассова, главнокомандующего, лишь для того, чтобы читать вслух свои сочинения. Вообразил себя философом. Ну, теперь есть кому слушать королевские выдумки!
Нередко Станислав и его гостья, княгиня Дульская, ужинают наедине, в гостиной, у камина. Тем лучше. Генерал не напрашивается. Кичливая, молодящаяся старуха. Скрипучий сварливый голос. Однажды он допустил неучтивость.
— С женщинами я неловок, княгиня. С ними ведь нельзя обращаться, как с лошадьми.
— Что ж, я вас не неволю, — ответила Дульская. — Ступайте к лошадям.
С тех пор они почти не разговаривают. Фон Крассов мысленно не раз отстегал княгиню арапником. Она, уединившись с королем, настаивает:
— Гоните прочь грубияна, бездельника! Пусть Карл назначит вам другого. Карл, вероятно, думает, что мы с вами уже на Волыни. Противно смотреть на шалопаев-драгун. Раздобрели, как коты.
— Я понимаю Крассова, тетушка. Представьте — парад в Москве…
Король, подавшись к мраморной доске столика, пробарабанил пальцами марш.
— Парады… Он просто трус, ваш немец. Он только шпионит за вами.
Дульская ловила щипцами скользкую головешку, выпавшую из камина. Три ожерелья на худой веснушчатой шее раскачивались, крупные янтари сухо стучали.
— Тетя, тетя! — взмолился Станислав. — Пощадите ваши нервы! Белая Криница от вас не уйдет, не беспокойтесь, ради бога! Карлу хватит тридцати шести тысяч солдат, чтобы разделаться с московитами. Он сам сказал мне. Сейчас, считая казаков…
— Не трудитесь считать! Очевидно, проку от них мало. Иначе Карл не требовал бы у вас подкреплений. Вы же знаете, что шведы застали в Батурине пепел и кровь. Меншиков сровнял город с землей. Карлу нужны солдаты, нужен провиант.
— Э, Украина накормит…
— Старый бабник добегался, — Дульская с яростью запустила головню в камин. — Он опозорил себя историей с Кочубеем. Юбка грязной, паскудной девки…
— Она, говорят, прелестна.
— Молчите! Развратник проиграл Украину.
Бедная тетушка! Она еще не забыла обиду! Неужели до сих пор ревнует? Смешно, в ее возрасте…
