— Курляндия уже седьмой год без монарха. Через несколько месяцев мой племянник достигнет совершеннолетия.
Вартенберг скрипит креслом, но более не вмешивается. Король не умолкнет, пока не израсходует все припасенные фразы — отточенные, украшенные по моде французскими словами.
— Герцог питает надежду, что царь, победитель шведов, поддержит его законные права… Не сосчитать, сколько бедствий пало на злополучного юношу.
И Фридрих сверкнул перстнями, воздев пальцы-коротышки, изобразил сдержанное соболезнование.
«Ловок, — подумал Куракин. — Пустил в ход племянника. Не укусить иначе от курляндского пирога. Не купить и силой не взять».
— Честь и место герцогу, — кивнул Петр. — Возьмем Ригу, тотчас уйдем из Курляндии.
Брошено было вскользь, однако тоном, не допускающим сомнений. Прусские министры переглянулись. «Погодите, — сказал им Борис мысленно, — еще не то услышите!»
— А мы ему герцогиню подыщем, — произнес царь, кинул в рот горошину и смачно разжевал. — Любую из моих племянниц посватаем.
Впечатления неожиданного это не вызвало, — верно, сей демарш царя двором предусмотрен. Король не колеблясь поблагодарил за честь и похвалил благонравного, хорошо воспитанного герцога. И одобрил намерение царя сблизиться с домами Европы посредством брачных уз.
Вартенберг не вытерпел.
— Герцога ожидают руины, — сказал он деловито, обратившись к царю. — Он не найдет ни одной крепости, способной в случае нужды сражаться.
Скуповаты союзники… Второй Версаль отгрохали под Берлином, а племяннику денег жалеют на починку фортеций. Деньги наши и кровь наша… Извольте московиты защищать Курляндию, воевать в Померании, гнать шведов со всех германских земель!
Так оно и есть, — король всецело вверяет герцога царской милости.
— Фрицци не желает иного, как назвать себя вашим сыном. Фрицци, мой маленький подлиза, — и голос Фридриха дрогнул от нежности. — Он так умильно выпрашивал у меня конфетку.
Колени короля сжимают царскую шпагу. Тяжелая, длинная, она бьет по ногам, волочится по полу, но король носит ее терпеливо. Сейчас он ласково оглаживает золоченую рукоятку.
— Ах, ведь герцог помнит вас, брат мой! Помнит, как вы играли с ним и обещали дать в жены русскую принцессу. Поистине, устами монарха глаголет провидение.
Вартенберг и Куракин обменялись за спиной короля улыбками. Герцогу не было пяти лет, когда царь посетил с великим посольством Митаву.
— Будет свадьба, будет и приданое невесте, — сказал Петр. — Дело за женихом. Пускай напишет мне. А то выходит, без меня меня женили, я на мельнице был.
Пословицу царь произнес по-русски, и Борис, поймав его взгляд, перевел. Собрание вежливо посмеялось.
Петр рубанул рукой по колену, встал.
В опочивальню вела витая лестница из каменных глыб, — ступени аршинной высоты. Царь был весел, подталкивал Бориса, запыхавшегося на крутизне.
— Гляди, вторая свадьба наклевалась! Детей будем крестить, а?.. Мать честная, портреты с царевен, кажись, не списаны! Дикие мы, Мышелов. Которую же ему?
Пухлая, разбитная Катерина и неуклюжая, неприветливая Анна… Борис видел царских племянниц мельком и к тому же давно.
— Герцог, поди, на приданое зарится… Шведы шибко напакостили. Митава городок недурной, да что от него уцелело? Смекнем, во что репарацион вскочит. Флот герцогский, поди, сгинул, а ведь знатные стояли фрегаты. Проверим…
Все едино маршрут Главной квартиры лежит через земли пруссов, тихого лесного племени, — в Курляндию, к войскам.
— Я шпион, — сказал незнакомец.
Огонек свечи выхватил его из сумерек. Жемчужно блеснули зубы, — он смеется. Разумеется, это шутка. На его щеке черное пятнышко. Пламя колеблется, пятнышко словно живое. Свечу держит Борис, держит крепко, судорожно. Капля воска обожгла пальцы.
— Кто вы? — повторил Борис. — Как вы сюда попали?
Двери заперты, Борис уже начал раздеваться, чтобы лечь спать, как услышал шорох, шаги.
— Пожалуйста! Я покажу, как попал.
Незнакомец открыл книжный шкаф, пошарил в глубине. Шкаф повернулся, встал к Борису торцом. Очертился квадрат тьмы.
— Постойте! — крикнул Борис.
Ему вдруг вообразилось, что незнакомец ухнет туда, скроется бог весть в каких закоулках обширного, полуразрушенного митавского замка. Или под ним, в недрах острова, в подземном коридоре, который, как говорят, выводит к некоему причалу, скрытому под обрывом.
— Ага, признайтесь! — забавлялся незнакомец. — Вы поверили, что я шпион.
Он выговаривает слова старательно, чересчур старательно для немца. По виду дворянин. На кружевную сорочку накинут халат из переливчатого бархата, подбитый чем-то против ноябрьской стужи, гуляющей в покоях. Еще мушку прилепил, — аксессуар обычно женский. И как только сумел сохранить столь модный фасон среди ободранных стен, унылого курляндского запустения.
— Вы не немец?
— Я француз, майн герр. А вы, если я не обознался в проклятых потемках, князь Куракин.
— Совершенно верно, монсеньер.
— Но я действительно шпион, мой принц. Шпион его светлости герцога Фридриха-Вильгельма.
Слово это, на французском, как бы утратило зловещее свое значение.
