Мать Фридриха-Вильгельма и отчим, маркграф бранденбург-байрейтский, устраивали в то лето бал за балом. «Крючок Кеттлеров действует ловко», — шептали остроумцы, имея в виду эмблему курляндской династии — нечто напоминающее обломок багра.
«Пригласи принцессу фон Вольфенбюттель», — сказала сестра Элеонора. «Она скучает», — тянула просительно сестра Амалия. Покладистый Фрицци послушался.
Нет, Шарлотта не поразила его ни красотой Дианы, ни лучистой прелестью Авроры. Высокая, тощая, с оспинами на щеках… Взглянула неприветливо, в ответ на поклон присела в равнодушном книксене, без улыбки.
Он не выучил новейших па, и она строго поправляла его. Без улыбки, резко сводя густо-черные брови. Держалась как старшая, хотя ей тогда не исполнилось четырнадцати. Смутившись, он наступал ей на ноги.
Загадочная принцесса, непохожая на хохотушек-сестер… На следующем балу он пустился искать ее в толпе, танцевал с ней, гулял в саду. В отблесках фейерверка ее черты волшебно менялись. Он говорил без устали.
«Ты страшно важничал», — укоряла потом сестра Элеонора.
Он издевался над подрезанными кустиками, над бедной, скованной природой и восхвалял прелести тропиков. Разошелся, сказал, что намерен отправиться туда, добывать колонии, отнятые неправдой.
— Там же дикари, — поморщилась Шарлотта. — Они ходят голые. Фу, мерзость!
Но эти люди зато честны, искренни. А путешествия, опасные приключения у него в крови. В числе его предков — герои крестовых походов. Один рыцарь привез из дальних стран ручного льва, покорного как собачонка.
— Мой дедушка, — сказала Шарлотта, — пишет рыцарские романы.
Он не мог не похвалиться. Скоро выйдет в свет его книга. Типографщику уже заплачено. Это не роман, не выдумки. «Бранденбургский пантеон» — труд исторический, извлечения из старых хроник.
— Мы, Кеттлеры, слились с бранденбуржцами, — объяснял он с жаром. — С тысячелетним славным родом… Граф Фердинанд разгромил колоссальное войско аваров…
Шарлотта вдруг рассмеялась.
— Вы должны познакомиться с моим дедушкой Антоном Ульрихом. Непременно!
Амалии она сказала:
— Он вбивал мне в голову каких-то аваров. Он что — всегда у вас такой?
Элеонора пожурила сестру и принялась утешать Фрицци. Шарлотта пошутила. У нее злой язычок, но доброе сердце. Фрицци старался поверить.
С мыслями о суровой принцессе он вернулся осенью в Эрланген и облегчил свою душу перед маркграфом Кристианом.
Мраморный, в римской тоге, он стоит в замковом саду, на площадке, затененной деревьями. Истинный рыцарь, настоящий суверен. Не боялся ни короля, ни папы, даровал приют еретикам-гугенотам, бежавшим из Франции.
Это укромное место в саду облюбовано герцогом для мечтаний и размышлений.
Прелестное дитя! Не ведаешь ты муки
И слез, пролитых в тишине ночной.
О, сжалься! Дай доверчиво мне руку!
Или умолкну я под крышкой гробовой.
Выплеснулось на бумагу сразу… Правда, рифма хромала. И написал он по-немецки, а Шарлотта говорила — немецкий язык в Вольфенбюттеле звучит только в казармах. Поэтому он не послал свое признание.
«Бранденбургский пантеон» был отправлен в сумке курьера, с пылкой надписью на заглавном листе. Шарлотта сдержанно поблагодарила.
«Она думает о тебе, — писала Элеонора. — Она из тех натур, которые не умеют выразить свои чувства и хранят их глубоко внутри».
Вот уже год, как Шарлотта в письмах сестры не упоминается. Ударом хлыста была последняя весть о жестокой принцессе, — «мы пили с ней кофе за твое здоровье». Только-то! Значит, больше нечего было сказать, при всем желании…
Оглядываясь на себя прежнего, легковерного, Фридрих-Вильгельм скорбно усмехается. Милая сестрица попросту сочинила трогательный роман. Прочь иллюзии! Его удел — любовь безответная, безысходная.
Все громче, все уверенней говорят, что Шарлотту отдадут в жены царскому сыну. Где же ему, герцогу без земли, изгнаннику, тягаться с наследником трона Московии! Покорись, любовь, спрячься в израненном сердце!
Ах, плачу я, и плачет вся природа,
Бессильная, увы, лечить мои невзгоды.
Низкое осеннее небо накрыло Эрланген. Туи в замковом саду почти черны. На шлеме маркграфа примостился одинокий, мокрый голубь.
— Слезы недостойны рыцаря, — слышится герцогу.
Учитель Сен-Поль, насмешник, не поверил бы, — в памятнике заключена особая, таинственная душа. Миф о мраморной Галатее, пробужденной к жизни, имеет основу. Сейчас во взоре маркграфа — грустный упрек. И стихотворная жалоба осталась неоконченной.
Потомок обнаружит в архиве курляндских герцогов десятки поэтических опусов Фридриха-Вильгельма. Публиковать их он не решился, — возможно, уступив насмешнику Сен-Полю. Шарлотта уподобляется неприступной крепости, гранитной скале, цветку, содержащему сладкий яд. Сам же злополучный автор — то мощный, испепеленный молнией дуб, то сокол, сбитый наземь стрелой Амура.
Осенью 1709 года муза герцога умолкла.
Барон Дидерикс поглаживал пушистые светло-рыжие усы и прятал скорбную улыбку. Так вот он, наследник престола! Провидение могло бы подарить Курляндии более зрелого властителя в нынешнюю многотрудную пору.
