Были они тут — девка привела его, держа под локти, как ребенка, нетвердого на ножках, сама хозяйничала в кладовой, забрала ветчины, лососины. Страшилище девка, великан девка — грудь мешком висит, рот до ушей. Капитана поставила к стенке, как доску, он лопотал что-то, находясь в блаженном опьянении. Обнаружив матроса, заморгал, будто увидел впервые, и произнес, мешая немецкий с русским:
— Тебе ходить нихт…
Ткнул пальцем в дверь, прибавил строго, потрепав Федькины вихры:
— Абсолют нихт.
За дверь, значит, не сметь. Азовец досады не скрыл, и тогда Корк, путаясь в двух языках, объяснил — таков приказ шведского коменданта.
— Хорош, хорош, — бормотал капитан, словно утешаючи. Девка уволокла его, запрятав под мышкой его голову.
— Хорош, гут, — доносилось, замирая.
Вот и угодил под стражу! Азовец с ненавистью оглядел пределы камбуза — дверь одна, оконце над водой, над клекотом заблудившихся у пристани волн. Короткий день длился нескончаемо.
Настал час обеда. За едой для пленных прислали заику Сигурда, набожного, тихого трезвенника. Сигурд учил новичка своему ремеслу — вязать узлы и всякую снасть. Федор налил ему в ведро похлебки, потом вышел следом. Не повезло, попал на глаза боцману.
— Теруг!
Значит, назад — настолько азовец усвоил голландский. Состроил рожу невинную, продолжал путь, глядя прямо в оспины, реявшие в скупом свете фонаря, будто злая мошкара. Однако поток гортанной ругани пригвоздил к месту. Всерьез заперли, стало быть…
Чего еще ждать? Родилась отчаянная затея — сбежать с корабля, завтра же…
Чу, грохочет таверна, лопается от напившейся матросни! Вообразить можно, ломают ее, растаскивают по бревнышку хрупкое строение. Чего проще — сесть бражничать, подцепить веселую девицу… Они всякую нацию понимают, матросские курвы. Пожить у нее, найти поляка. Денег на неделю-другую хватит. Исполнить дело, наняться на другое судно.
В разгоряченном уме все удавалось на диво. Захваченный своей затеей, азовец не вдруг обернулся к вошедшим.
Капитан Корк — румяный, благодушный, чем-то весьма довольный. С ним незнакомый человек. Венец черных волос, белое темя — человек словно окостенел в поклоне и не разогнулся. Одет опрятно, не по-арестантски — камзол с витыми застежками, с круглой бляхой под горлом. На ней польский орел.
— Битте, — сказал Корк.
Остальное договорил знаками. Федор придвинул табуретку, зачерпнул из котла гущи. Поляк учтиво поблагодарил и сел лишь тогда, когда Корк ушел. Пан Манкевич, дьяк Посольского приказа, ссутулился так, что стал почти горбат.
Помешивая варево, он косился на матроса, склонив голову набок. Азовец не знал, с чего начать. Поляк усмехнулся, припал к столу, принялся есть. Челюсти двигались не спеша, озабоченно. Обчистил тарелку до блеска, положил ложку аккуратно, без стука.
Федька разлепил губы, спросил — не налить ли добавки.
Он еще не офицер, обласканный царем. Его холопья обязанность — услужить этому шляхтичу.
Азовец рад и не рад. Что-то отняли у него. Опасности, созданные в мечтаниях, отступили. Пан Манкевич достает из кармана серебряную коробку, ногтем откидывает крышку, выбирает зубочистку. Вид его говорит: бояться нечего, никто нам не помешает.
— Зовут-то как?
— Майора от гвардии, князя Бориса Куракина денщик Федор.
— Куракина?
— Точно так.
Всплыли в памяти слова князя-боярина: «Услышит, что ты от меня, — поймет». Зубочистка упала на колено, скатилась на пол.
— Куракин, свойственник его величества? Чрезвычайная честь для меня.
— Почтенье от князя, — сказал азовец, следуя наказу. — И от батюшки вашего…
Теперь шляхтич изучал матроса — Федор чувствовал это, хотя видел только кустистые, сведенные брови да плешь. Белизна ее поглощала весь свет от огарка, догоравшего в фонарной клетке без стекол, неотвязно слепила.
— От батюшки?
— Точно так.
Понял пан. Не семейной ради коришпонденции прибыл нарочный от князя.
— Здоров ли он?
— Пан Эльяш, слава те господи, здоров, — доложил азовец.
— Ты был у него?
— Да, мы оба… Уж мы плутали-плутали… Ломимся, ан мимо, — пан Манкевич, да не тот…
— Фольварк цел?
Спрашивает, скупо отсчитывая слова. «Будет проверять», — упреждал князь-боярин.
— Обижается ваш батюшка на Конецпольских. Князь обещал солдат для острастки…
— Бедная Польша! — вздохнул Манкевич. — Все со всеми воюют. Ладно, лясы точить некогда! Я рад, что мою ничтожную персону вспомнили. Сам искал случая…
«Первое февраля. День был хороший гораздо, что у нас теплотою так бывает весною в апреле».
На театре показывали оперу «Гильберт д'Амстел» по пиэсе ван ден Вондела, прославленного голландского сочинителя. Борис пошел налегке, меховой плащ оставил на крюке. Действо и пение понравились. Вместе с публикой бил в ладоши, видя, как отважный Герард убивает графа Флорента, мстя за свою изнасилованную жену. Граф умирал натурально, в стенаниях и корчах.
Возвращаясь домой, заметил в верхнем оконце, под коньком, в денщицкой каморке свет. Неужто Федька?.. Вбежал не чуя ног, шагнул через порог и опешил — он ли? Вынув трубку изо рта, скалил зубы незнакомый матрос — лицо обветренное, красное, обросшее кругом.
— Я, князь-боярин, я!
— У, черт кудлатый!
