— Пошлите к московиту! — встрепенулась Мария-Казимира. — Я не успею переодеться. Пусть повременит час, два… Нет, постойте! — она отбежала к окну, взяла щетку, подняла и стукнула об пол, будто копьем.
— Я понравлюсь московиту, кардинал?
— Удаляюсь, дорогая! — воскликнул он, изобразив благоговейный ужас.
Картинная галерея дворца не запачкана разгулом. Паулуччи обычно пережидал здесь, когда его занимал исход аудиенции, происходившей в парадном зале или в будуаре королевы.
Портретов Марии-Казимиры несколько. Не мудрено, что юная Марыся воспламенила Яна Собесского. Сказочным видением снизошла к скромному воину воздушная фея. Однако еще тогда она отличалась, как говорят, острым умом и честолюбием. Нос, упругий шарик подбородка, сжатая корсажем грудь — все вытянуто вперед и напоминает морскую деву на форштевне корабля. В чем же сегодня секрет фавора, которым одаривает ее Климент? Этот вопрос Паулуччи задает себе постоянно. Да, с помощью королевы он дразнит кардиналов, не теряя при этом своего достоинства. Но это ведь не все. Неужели папа думает серьезно, что престиж святого престола в Польше укрепляется союзом с Францией? Франция за горами, а австрийцы здесь, в Италии…
Конечно, иметь в Варшаве Собесского весьма желательно. Сыновья королевы столь же римляне, сколь поляки. Ради такой перспективы стоит терпеть выходки Марии-Казимиры, бесшабашные оргии, непотребную Толлу. Но при чем тут Франция?
Куракин, должно быть, у королевы. От нее можно ждать чего угодно. Вряд ли она собьет с толку московита — он не новичок в Европе. Если Куракин был искренен тогда, в квиринальском дворце, — его миссия может стать весьма полезной. Королеве надо узнать правду о положении в Польше. Ее надо убедить, что скипетр непрочен в руке Станислава и Франция менее всего способна его отстоять.
Решится ли Куракин обещать Собесскому от царского имени Польшу? Инструкции на это посол, по-видимому, не имеет…
Окна галереи обращены в сторону, противоположную подъезду. Но гул удаляющейся кареты донесся до Паулуччи. Он спустился по скользким мраморным ступеням, шагая через валы свернутых ковровых дорожек.
Королева, выкрикивая площадную брань, гналась по столовой за нерадивой служанкой. Та неслась, опрокидывая стулья.
— Он вполне светский шевалье, ваш русский, — сказала она, отдышавшись. — Я велела ему передать царю… Петр с топором, я со щеткой, мы навели бы порядок у вас в Риме.
— Что он ответил?
— Я зажала ему рот болтовней. На меня что-то нашло… Я развлекала его. Ему страшно скучно среди бесконечных сутан, извините, монсиньоре! А насчет Польши… Он что-то рассказывал… Фу, совсем не стало памяти! Он говорил мне, что французы и шведы в любую минуту отдадут бедного Станислава на растерзание царю или полякам. Как мне жаль его! Впрочем, возможно, не от Куракина я слышала это? От вас, мой друг?
Паулуччи выругался про себя. Чертовка! Играет в независимость!
Куракину свидание в палаццо Одескальки запомнилось до мелочей. Помост без трона, запах пива, блуждающий, диковатый взгляд хозяйки, королевы без королевства, с которой надо считаться в этом странном Риме. Черты своенравные, высеченные словно наотмашь, с возрастом ожесточившиеся. Недобрая веселость, жадное любопытство. Она алчно приоткрывала губы, когда Куракин перечислял панов, ожидаемых в Люблине.
— Пьяный боров, — приговаривала она, повторяя имена. — Блудливый святоша. Разбойник, обокравший родную мать. Поздравляю царя с союзниками. Гнусная шайка.
Разделала всех до единого, хотя внушительное количество знатных лиц не оставило ее безучастной. Потом, показывая послу покои, словно тронутые землетрясением, жаловалась на сына:
— Костик, лайдак, скаженный за цей Толлою…
Открыла поставец с серебряными кувшинами, взятыми Яном Собесским у турок, захлопнула, опять упрекнула сыновей. Оба лентяи, не пекутся о польской короне. Украинские слова, подхваченные, верно, в карпатском имении Яна, она примешивала к польским и была уверена, что изъясняется по-русски.
Посол спотыкался о мокрые тряпки, о щетки. Подобной аудиенции он еще не испытал.
— Корона украсила Станислава, и ваше величество, я полагал, сим контентна.
Ответ хлестнул его.
— Что Станислав! Пустая труба.
Радоваться нечему, она поносит — предупреждал Паулуччи — любимцев и недругов.
— Святой отец, мой благодетель, чрезмерно милостив к вертопраху.
Внезапно возникла другая Марыся — пришибленная судьбой вдова. Она старается не огорчать своего благодетеля, расположенного к Франции и к Станиславу. Она сама избегает ссоры с французами, — как знать, не вынудит ли злая доля постучаться к пожирателям лягушек, чтобы преклонить голову на родине, на старости лет. Родина, с позволения сказать… Конечно, Польша неизмеримо дороже. Польша, не имеющая, увы, достойного правителя.
Последнюю тираду Марыся произнесла царственно, откинув назад черноту накладных волос.
