— Если таково мнение вашего величества… — Куракин искал точные выражения и набирался духу. — У меня появляется надежда на то, что ваше величество отнесется благосклонно к предложению моего государя. Его царское величество не видит кандидата более достойного на польский престол, чем Собесский. Новый Собесский, с кровью великого стратега в жилах…
Минуту спустя они сидели, крепко затворившись в будуаре, при слабом, вкрадчивом мерцании зеркал и флаконов с духами, среди коих нагловато торчала початая винная фьяска, оплетенная соломой.
О королеве, о сыновьях ее разговора с царем не было. Звездный брат не ограничил, однако, Бориса пунктами наказа. «Далее поступать по своему разумению», — стояло в конце. Нельзя же упускать случай привлечь союзницу. Паулуччи прав — честолюбие сжигает старую интриганку до помрачения ума. Она хоть сейчас отправит сына в Польшу. Которого? Константина не уломать. Старшего, Александра… Якуб не в счет, он отрезанный ломоть, околачивается за границей, не любит свою мать.
— Святой отец благословит Александра…
Диву даешься, как легко верят люди в желаемое. Уже готова бросить сына в новую авантюру. Подсчитано, сколько ему надо дать в дорогу гвардейцев. Куракин посулил телохранителя от себя — редкого силача.
— Угодно ли вашему величеству выглянуть в окно?
Сойдя с крыльца, Борис растолкал Фильку, уснувшего на козлах, на солнцепеке, и устроил королеве спектакль. Холоп прошелся, расправив плечи, вразвалку, поплевал на ладони, понатужился, подцепил задок кареты, обложенной фигурной медью, и поднял на аршин от земли — колеса повисли в воздухе.
Заговор, затеянный Куракиным «по своему разумению», вскоре обрел опору. Паулуччи созвал кардиналов, ведающих делами иностранными. Российский посол подтвердил:
— Восшествием на польский трон Собесского мой суверен был бы весьма доволен.
За Станислава никто не заступился.
Теперь не только королева — синклит красных шапок обнадеживает посла. На Квиринале составлена грамота царю, с чаяниями его согласная. На подпись отнесут не прежде, чем подготовят папу.
Куракин съездил вдругорядь к Клименту. Туфли едва коснулся, губы не повредил. Папа излучал благосклонность — да, Станиславу Рим не сочувствует.
Грамота лежит не подписанная.
Красные шапки кормят обещаниями. Паулуччи восклицает, стегая себя четками по колену:
— Королева портит нам музыку. Где она находится? В Риме или в польской деревне? Папа расстроен страшно.
Молодой Чезарини в тюрьме, в замке святого Ангела, обвиненный — шутка ли! — в оскорблении величества. Губернатор Рима не смог замять плачевный казус — Чезарини схвачен в саду королевы, с обнаженной шпагой, у Толлы рассечена бровь. Князь кричал, что изуродует изменницу, но волнение, охватившее его, ослабило силу удара.
— Лучше бы изрубил дьявольский соблазн, — сетует первый министр. — Сущая кара господня, эта наполитанка. Оттобони ездил к королеве, умолял смягчить гнев. Фурия, бешеная фурия…
Мольбы кардинала Оттобони, министра двора, отвергнуты, Марыся непреклонна. Именитые персоны осаждают палаццо Одескальки, челом бьют за ревнивца.
— Сегодня не зевай! — сказал посол Фильке. — Стечение к королеве большое.
Неделя прошла, как они простились с гостиницей, — посол ныне в арендованном доме. Избрал резиденцию близ подножия Квиринала, на бойком пути к Ватикану и к собору святого Петра. И королева недалече — Фильке, стоящему у ворот, виден ее подъезд. Деревенщина не глуп, различать проезжающих обучен. Наблюдая, делает пометки на столбе ограды, угольком.
До обеда шесть кардиналов проследовали к Марысе с фьоками, сиречь с золотыми кистями на сбруе и экипаже, — стало быть, с визитом официальным. Одна красная шапка навестила без фьоков, приватно.
— Не засиделись гости, — смеется Филька. — Собесиха живо спровадила.
— Что мелешь? Вот продам тебя к ней в войско… А француз не был?
— Из послов никого, князь-боярин.
Замечено — чуть повздорит королева с папой, француз тут как тут. Ладно, не лезет пока…
— Наверх медведи погнались.
Фигуры на гербах Фильке легче запомнить, чем имена вельмож. Карета с медведями — князя Орсини, одного из четырех знатнейших при папском троне.
К концу дня на Квиринал, в числе прочих ходатаев, наведались князья из родов Колонна и Савелли.
Ох, заварила кашу Марыся!
Наутро кардинал Оттобони снова обивал ее порог. Наконец сменила гнев на милость, простила Чезарини. Выпустила ревнивца. Борис не спешил радоваться миру — знатные семьи обидчивы. И точно — затишье было недолговечно, пока Толлу утешали, пользовали ей ранку.
Вскоре Рим облетела весть: Толлу похитили. Экипаж, поставленный боком, перегородил улицу, из-за него выскочили люди Чезарини, побили кучера, слугу, державшего над кортиджаной летошник, а ее отвезли в обитель Лонгара, где каются распутные женщины.
Рог караульщика у палаццо Одескальки запел по-боевому. Семеновский полуполковник не мог не похвалить гвардейцев мысленно — вывели коней, вооружились в несколько минут.
Борис поймал себя на непозволительном чувстве — душою он, вопреки своему долгу, заодно с озорницей Марысей, с белыми польскими орлами…
