«Отец Броджио не может дать истинного понятия об этой миссии, потому что ему неизвестна и сотая часть того, что он должен бы знать».
Да, не хватало времени на миссию. Поручения дворов…
— Вена для тебя закрыта. Император считает, что ты вводил его в заблуждение.
Царь не даст ни одного солдата для подавления мятежных венгров. Русские смеются над легковерным эмиссаром Иосифа. Они в выигрыше — слухи об альянсе Москвы и Вены смутили Карла, и лютеранин стоит в Саксонии, все еще стоит, не зная, с кем начать сражаться.
— Гордыня губит человека, роет яму… Поклонись своему московиту — он дал тебе урок. Что затуманило твой разум? Ты, кажется, воздержан в питье… Царь слушал мессу, царь на диспуте в коллегии иезуитов, царь… Мизерикордия! Можно подумать, царь завтра же станет католиком. Игра, милый мой, игра, рассчитанная на наивного…
Он опустил полотенце, растянул на коленях. Заговорил мягче:
— Мы все наивны. Московия — великан, расправляющий мышцы. Русские возьмут у нас все, что им нужно. Навязать им ничего не удастся. Даже гетману… Мазепа уверенно укоренит унию в Малой России? С чего ты взял? Разве он обещал тебе переменить веру? Откуда у нас столько иллюзий, идиотских иллюзий? Я затребовал о нем все данные, и, по-моему, этот старый хитрец вовсе не мечтает покориться Варшаве. Малая Россия богаче Польши, у нее больше людей, больше хлеба… Дай ему опору, дай согласных вельмож — он присоединит Польшу к своему казацкому царству.
Слова били Элиаса, добивали. Нужды нет, что виноват не он один, — страдать выпало на долю ему. Из него словно выпустили всю кровь. Жизнь кончилась. Литературные занятия? Давно выброшены два исписанных и перечеркнутых листка — начало трактата «О могуществе светском и духовном», робкое, косноязычное. Прозябание в глуши — вот что его ждет.
— Отец-провинциал не будет извещен о нашем разговоре. Это не ссылка. Ты еще понадобишься. Я позабочусь… Твой отец спросит меня… Там…
Толстая рука лениво поднялась к потолку. Там кустилась лохматая голова Нептуна. Он вынырнул из морской синевы, вода стекала с волос, с обвислых бровей.
— На время тебе следует выйти из обращения. На год, на два… Мы ценим твои связи с Московией, твое знание русского языка. А пока тебе нужно отдохнуть. Поезжай с богом!
Верить ли ободряющим словам? Не обманывает ли слух? Элиас встал, ноги не держали его. Простонав, он рухнул на колени, схватил край кардинальского халата, зарылся в него лицом.
Броджио вернулся в город, дрожа от нервного озноба. Знакомые улицы смыкались, давили, Рим вытеснял его, исторгал из каменного своего лабиринта. Надо предупредить отца Миллера… Немедленно…
Он напрасно просидел всю ночь с пером. Лихорадка преследовала его и в дороге — письмо, посланное из Триденте, получилось сумбурное.
«Я оставил в Риме князя-московита… Меня желают приставить к Августу в Саксонии, но я…»
Нет, он не мог вымарать эти бравурные строки, хотя отлично представлял, как Иоанн Миллер, отец-провинциал, пожмет плечами, читая продолжение.
«…я почел бы себя гораздо более счастливым, и чистосердечно это заявляю, если бы после стольких утомлений мог остаться в провинции и служить ей».
Тут же, позабыв о стремлении служить, он написал:
«Буду просить вас, достоуважаемый отец, чтобы вы благоволили дать мне в провинции, по возвращении моем какое-нибудь убежище, где бы я мог немного отдохнуть и поправить свое здоровье».
Это последнее из писем Броджио, найденных русским историком два столетия спустя в архиве Ватикана. На политической арене он более не появлялся, если не возник где-нибудь под другим именем. Энциклопедия деятелей католической церкви упоминает его лишь как прокуратора московской миссии — отсюда следует, что карьера его на том завершилась.
Трактат «О могуществе светском и духовном» в книгохранилищах неведом.
Римское лето — пытка для Марии-Казимиры. Ни дождя, ни ветра не вымолишь у богоматери. Толла бегает по покоям почти голая, ей хорошо. С утра до ночи в палаццо Одескальки свистят опахала из павлиньих перьев. Слуги измучились, обмахивая госпожу.
Томителен день, а ночь еще ужасней. Постель — пылающая печь. Королева приказала повесить над изголовьем пейзаж, засыпанный снегом, — прохладой Польши от него не повеяло. С досады стало еще жарче. Картину вынесли.
Бросила бы Рим, это пышущее жаром чудовище. Умчалась бы на север, в горы. Или в Остию, на приморскую виллу, — все легче. Нельзя. Сыновья — что они могут без нее? Куракин, этот всеведущий москаль — птицы, что ли, приносят ему новости? — сказал: в Венгрии объявлено междуцарствие. Ракоци довольствуется Трансильванией, трон венгерский свободен.
Когда-то, еще в Варшаве, старая цыганка прохрипела пророчество: твое число семь. Ныне год тысяча семьсот седьмой, — две счастливые цифры. Как истолковать их?
Две короны для Собесских?
Дерзость этой мысли ошеломила ее. Впилась в мозг, не угасала и во сне. Короны сверкали в полудремоте, она сама возлагала их — венгерскую, польскую — на склоненные головы…
