Герой повести — психолог Полынов, работающий в космосе. Он входит в состав первой экспедиции на Меркурий. Высадка на планету происходит почти буднично. Полежали в креслах, поволновались, а автоматы совершили посадку и все сделали за людей. И вообще, космонавтами овладевает «экскурсионное» настроение — ничего необычного не происходит. До поры до времени.
В ответ на прикосновение Полынов замотал головой спросонья.
— Н-е-ет…
— Да проснись же, мы у цели, — настойчиво повелел голос.
Полынов открыл глаза. Над изголовьем возвышался Бааде. Торжественный, застёгнутый на все пуговицы. “Ему бы пошли эполеты, — почему-то решил Полынов, — золотые, огромные эполеты. С вензелями. Очень пошли бы”.
Вслух он сказал:
— Ты будишь так, словно меня ждут великие дела.
— А разве высадка пустяк? Не там ищешь ботинок, вот он.
Психолог промолчал.
Войдя вслед за механиком в рубку, он придирчиво оглядел её. Все как будто на месте — и огоньки над пультом, и ленивые кривые на экранах. Полынов досадливо щёлкнул пальцами. Шумерин ему не нравился. Капитан сидел сгорбившись, как вопросительный знак. Его пальцы с излишней поспешностью сновали по тумблерам анализатора. “Волнуется старик”, — подумал психолог. “Старику” не было и сорока лет.
Полынов зевнул. Сладко, шумно, так, чтобы на это обратили внимание. И сказал, как бы про себя:
— Значит, у меня снова заболит зуб.
Шумерин удивлённо обернулся. Из-за его плеча выплыл чёрный овал иллюминатора; в рубку глянула глухая ночь Вселенной.
— Что за чушь, какой ещё зуб?
— Верхний. Справа.
Шумерин глядел на психолога, ничего не понимая. С плеч Бааде слетели невидимые эполеты: от неожиданности механик приоткрыл рот.
— Больной зуб? — спросил он в замешательстве. — У врача? Космического? Ты шутишь…
— А я и не говорю, что у меня больной зуб, — уточнил Полынов. — Но когда включается тормозная установка, какая-то неучтённая вибрация заставляет резонировать нерв. И зуб болит. Паршивое ощущение: историческая минута, чужая планета, а герой-первооткрыватель хватается за щеку, как старуха.
— Почему ты не сказал об этом раньше? — возмутился Шумерин.
— А кой прок? Инженеры, в лице нашего уважаемого Генриха Станиславовича, месяц ходили бы вокруг двигателей, меня замучили бы анализами, а все могло окончиться тем, что в экипаж назначили бы врача, у которого зуб не резонирует.
Бааде расхохотался. Шумерин улыбнулся и посоветовал принять фенатин.
“Неплохо, — решил Полынов. — Тлетворный дух Тугаринова изгнан калёной метлой шутки”.
К психологам в космосе относились с иронией. Прежде всего потому, что редко кто замечал их работу. И не случайно: плох тот психолог, чья деятельность бросается в глаза. В этом были, конечно, свои минусы. Когда человека брали в полет на должность “врача-биолога-психолога”, капитанов несравненно больше интересовало, какой он врач и какой биолог. А результат? Помянув “тлетворный дух Тугаринова”, Полынов имел в виду вполне конкретный случай. Ситуация была точно такой же: чужая планета, посадка, нервная лихорадка пальцев… Психолог на том корабле был шляпой из шляп: хорошо зная Тугаринова, он тем не менее не удосужился провести профилактику. И в самый ответственный миг Тугаринов взял управление кораблём на себя! При посадке!
Тугаринова вовремя оттащили. Но секунда, когда капитан руководил спуском на Венеру, кое-кому стоила седины в волосах. Даже стажёру известно, что человек с его медлительной реакцией, неспешной сообразительностью просто не в силах сам, без участия автоматов посадить корабль на незнакомую планету. Что взяться в такой ситуации за рули, значит прямёхонько улечься в гроб, да ещё захлопнуть крышку.
Конечно, поступок Тугаринова объясним. Трудно, очень трудно покорно лежать в кресле, когда решается: чёт или нечет, победа или гибель. Решается автоматикой. Взвоешь! Не один Тугаринов, многие ворчали: “Унизительно, та-та…” А сорвался именно Тугаринов. Недоверие к автоматам? Ха… Не к автоматам, а к людям. Тем, для него безвестным, безымянным людям, которые делали всю эту аппаратуру. Тугаринова испортила былая слава — вот что. Высокомерие и самоуверенность таились в нем, как болезнь; в опасную минуту наступил кризис.
И межпланетник погиб. Ему запретили летать, поместили в санаторий “чинить нервы”.
Эти воспоминания всегда будили в Полынове злость. Нервы! Сколько можно доказывать всем и каждому, что они требуют неизмеримо большей заботы, чем механизмы? И на земле и в космосе. Особенно в космосе. Ладно, пусть тот же Бааде считает психолога кустарём, пусть. Шумерин, конечно, не чета Тугаринову, но на всякий случай он, Полынов, обязан позаботиться, чтобы сейчас капитаном не овладели ненужные мысли. Фокус с зубом уже отвлёк его, хорошо, продолжим.
— Интересно, — сказал Полынов, — каким окажется Меркурий?
— Обыкновенным, — ответил Шумерин, не задумываясь. Его руки отдыхали на подлокотниках кресла. — Мы знаем о Меркурии почти все. АМС-51, АМС-63, я уже сбился со счета, сколько их там побывало.
Бааде, севший было за расчёты, поднял голову.
— Ты, Михаил, не романтик. Сухарь ты. На встречу с новой планетой, — он важно поднял палец, — надлежит идти как на свидание с Прекрасной Незнакомкой.
Иногда трудно было понять: иронизирует Бааде или говорит серьёзно.
