Десантники «Сил Спасения» полностью

Его передёрнуло. Крысы… То есть не крысы, а сгустки… Чёрные трещины мира… Гнилое дыхание из их пастей… И острые, беспощадные глаза… Где же они прятались там, в Корпусе? Да уж, наверное, всюду. И в Группах – невидимые, но от этого ничуть не менее страшные. Это ведь они, невидимые, наблюдали за новичком Костиком и устраивали ему одну подлянку за другой. Это ведь они насыщались, когда он лупил «морковкой» Рыжова. Это им была потеха – слушать ребячий трёп в раздевалке спортзала, и не кто-нибудь, а именно они притворялись силовыми волнами на уроках Энергий… И уж, конечно, они засели на таинственном Первом Этаже. Первый Этаж… Да что же там творится, в самом деле? Ладно, крыс он видел в Дыре, на самой границе их владений, был под защитой могучих сил – а ведь всё равно обволокла его сеть липкого, одуряющего кошмара. Что же тогда делается на Первом? Перед глазами вдруг вспыхнула картинка: странный лиловый свет, струящийся ниоткуда, и множество людей, прикованных к металлическим койкам, их извивающиеся тела, остекленевшие от ужаса глаза, а рядом, всё ближе и ближе, чёрная шевелящаяся масса, и ничего уже нельзя поделать, и это не на минуту, не на час – навсегда! И там не просто какие-то чужие, незнакомые люди, нет! Там же Санька! Может, уже и Мишка Рыжов, и Петька Царьков, и ещё кто-нибудь из его Группы. Именно на них сейчас уставились красновато-наглые зрачки. Но Белый к ним на помощь не придёт – даже ему туда не пробиться. Впрочем, он и сюда не придёт. Зачем? Он сделал своё дело – и ушёл обратно во тьму, вытягивать кого ещё можно, драться со сгустками… А что ему здесь делать? Здесь жизнь спокойная. А так хочется снова увидеть его глаза, услышать негромкий голос… Не помощи в каких-нибудь новых бедах Косте хотелось, нет… Только встретиться с ним вновь. Хотя бы всего один-единственный раз. Но глупо об этом мечтать. Ведь Белый, можно сказать, солдат, и его место лишь там, куда пошлют. Так что придётся жить без Белого. Жить с воспоминаниями.

И тут он вздрогнул. На мгновение ему показалось – там, впереди, на тропе стоит Санька! Васёнкин! Точь-в-точь такой же, как и в тот отвратительный день, когда его забирали из палаты. Но сейчас он был уже не заплаканным, как тогда, а просто печальным. И ещё – сквозь него виднелись стволы сосен. Кажется, он пытался что-то сказать, но не мог.

Всё это длилось какую-то неуловимую долю секунды, потом исчезло. Тропинка была как тропинка, сосны как сосны, в белёсом от жара и духоты небе всё так же зависло неподвижное солнце. И Костя не мог понять, почудилось ли ему или…

Он ускорил шаги, потом едва не побежал. Несмотря на жару, его тряс озноб. Мысли в голове вращались с бешеной скоростью, сталкивались, дробясь на бесформенные частицы. Перед глазами плыли ослепительно-яркие синие круги, острые, словно заточенные клинки.

Потом в мире что-то неуловимо изменилось. А может, не в мире, а в нём, внутри. Была чернота, чернота со всех сторон, но почему-то она оказалась ослепительной и жгучей, точно расплавленный свинец, и он плыл в этой черноте, в едких волнах, он задыхался и кричал, но никто не слышал его крика. Да он и сам не слышал. Волны вдруг сделались тяжёлыми, стальными, они сдавливали грудь, и глухо трещали рёбра, и невыносимая боль растекалась по жилам. И в то же время Костя знал, что идёт по лесной тропинке, что сквозь кроны сосен пробиваются жаркие солнечные лучи, а из травы на него глядят спелые земляничины.

Потом всё это кончилось. Он вышел на просеку. Та тянулась вдаль до сизого, расплывающегося в душном воздухе горизонта. Широкая, заросшая ежевикой и какими-то высокими – едва ли Косте не по грудь – травами, она казалась руслом высохшей реки. С обеих сторон, точно берега, её ограничивали тёмные стены леса. А посередине торчали решетчатые башни высоковольтки.

Теперь – прямым ходом до станции. Наверное, придётся долго ждать электричку – они тут, само собой, редко ходят. Домой он доберётся только к вечеру. Мама, конечно, устроит ему… Ещё бы, целый день ребёнок, некормленный, болтается неизвестно где, мобильник его не отвечает. Кошмар!

Знала бы она, где ребёнок болтался четыре года… Впрочем, она не узнает. Да и никто никогда не узнает. Такое никому не расскажешь. И даже не из-за того, что не поверят. Что не поверят – и ежу понятно. Подумают, что он просто лапшу на уши вешает. Или того хуже – пришьют ему какую-нибудь психболезнь, потащат к добрым докторам… Весёлое дело… Но это даже не главное. Главное – если уж рассказывать, так всё, без утайки. Как он был Помощником на Группе, как мечтал о Стажёрстве… Как издевался над пацанами, давил их и мучил, а крысы-сгустки сидели где-то рядом и кушали.

Но всё же, как он мог? Ну ладно, пускай давали Питьё, которое отшибало память о доме. Пускай он верил, что всю жизнь провёл там, в Корпусе. Но память памятью, а вот совесть чем ему отшибло? Тоже Питьё поработало? Хотя нет, нечего Питьём прикрываться. Не так уж сильно оно и действовало, кое-что он всё-таки помнил.