Колонна, двигавшаяся по просеке, почти моментально рассыпалась по лесу и замерла. Это уже были не те мальчики, три недели назад вошедшие в котел. 'Это уже настоящие бойцы!' - с удовлетворением отметил про себя Тарасов.
Немецкий самолет на бреющем пронесся над просекой.
Командиры отчаянно кричали:
-Не стрелять, не стрелять!
А десантники молча смотрели в небо, приподняв винтовки. Команды им уже были не нужны. Они знали - что делать.
Но немец заметил их. Он развернулся, сделав петлю и снова пошел на снижение.
Бригада замерла, выжидая...
И...
Бомболюки раскрылись.
Вместо бомб посыпались какие-то бумажные листочки.
Он закружились снегопадом в апрельском небе, а самолет сделал еще один вираж, зачем-то помахал крыльями и умчался, скрывшись за лесом.
Бумажки весело падали на лес.
Одна из них упала перед Тарасовым.
Он поднял ее.
Там было отпечатано только два слова на русском:
'Тарасов! Сдавайся!'
Подполковник громко засмеялся:
-Фрицы бумажки на самокрутки подкинули!
Засмеялся слишком громко. Чтобы услышали.
Бригада молчала. А потом кто-то сказал:
-Ссуки, а табачка пожалели...
Десантники заржали в ответ командиру:
-Придется по второму назначению использовать!
-Васька, для второго назначения пожрать надо! Ты попроси фрица, чтобы жрачки подкинул. Глядишь и бумажка в пользу пойдет!
-А я к снежку привык! Только надо с елок брать, он там мягче!
-Конечно, снегом воду вытирать - самое то!
-Га-га-га!
А еще через минуту бригада снова шла вперед, ориентируясь по компасам и апрельскому солнцу.
Шла, развеселенная немцами.
А просека, тем временем, вышла к полю, которое пересекала наезженная - немцами, а кем же еще-то? - дорога.
Комбриг с начштабом думали недолго.
Судя по карте надо было преодолеть всего сто метров до дороги, потом двести от нее - и снова в спасительном лесу.
Всего триста метров. Но немцы те еще хитрюги. Наверняка, ждут. Тем более рядом деревня.
Было принято выслать передовой дозор в сторону дороги.
Если там немцы - дозор должен успеть предупредить, прежде чем погибнуть. Если мины - опять же гибелью своей предупредить. Смертники, говорите? Это война...
Здесь все смертники.
Тарасов смотрел в спину уходящим через открытое пространство десантникам и верил Богу. Что вот сейчас - хотя бы сейчас! - все обойдется.
Трудно не верить Богу, когда отправляешь людей на смерть...
Трудно...
И пусть там Гриншпун что хочет, то и докладывает. Тарасов открыто перекрестился. И почему-то вспомнил отца... 'Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небесного водворится'.
А особист шептал про себя: 'Шма Исраэль, Адонай Элоhейну, Адонай эхад...'
И тот и другой не видели, как напряженно шептал, вытирая пот со лба, Ильяс Шарафутдинов, рядовой из двести четвертой - 'Алла Акбар...' Шептал и снайпер Вардан Степанян: 'hАйр мэр, вор hэпкинс ес...'
**
Младший лейтенант Юрчик шел со своей группой первым. Он и увидел первым человека, странно стоящего на дороге.
Не шевелясь.
Словно привязанный к чему-то.
Да к чему?
К столбу, блин.
-Заборских, глянь, посмотри!
Былые подшучивания и пререкания с Юрчиком остались где-то под Малым Опуево, когда млалей в одиночку ножом зарезал двух здоровенных фрицев.
Сержант подозвал жестом бойца из прибившейся гриневской бригады - имя его Юрчик так еще и не запомнил. Рядовой и рядовой.
Заборских с рядовым сноровисто поползли к дороге.
Буквально через минуту они перемахнули через подтаявший снежный вал.
-Жарко, блин, - шепнул кто-то рядом с Юрчиком. Млалей не оглянулся. Он напряженно смотрел на сержанта с напарником.
Те подошли к человеку у столба. И вдруг замерли. Стянули ушанки... Через мгновение рядовой бросился к дозору, нечленораздельно крича и махая бойцам шапкой.
А еще через несколько мгновений лейтенант сам смотрел на труп женщины, примотанной колючей проволокой к вкопанному столбу. На груди ее висела картонка с надписью:
'Тарасов! Сдавайся!'
Волосы ее свисали на грудь, слипшимися от крови сосульками. А на дороге кровью была нарисована большая стрела в сторону чернеющих невдалеке труб.
Юрчик снял мокрую двупалую рукавицу и приподнял ее голову за подбородок.
Веки отрезаны. На щеках вырезаны звезды. На лбу ножом - 'СССР'
Внезапно губы ее шевельнулись.
-Жива, лейтенант, жива... - каким-то рыдающим голосом сказал Заборских.
-Воды! - тонким голосом закричал Юрчик.
Он пытался отвести взгляд от этих карих глаз, но почему-то не мог.
-Мы свои, слышишь, бабушка! Мы свои! Мы - советские люди! Да развяжите ее, мать вашу! - закричал он на бойцов, оцепеневших рядом с ним.
Те словно проснулись и начали разматывать колючку, густо завязанную на спине.
-На... Пей, пей! - Юрчик осторожно прислонил фляжку с водой к губам женщины.
Она судорожно сглотнула несколько раз. Вода обмыла ее подбородок, скатываясь за ворот телогрейки, накинутой немцами на голое ее тело. Одной телогрейки. Штанов не было. И валенок не было. Она стояла босая, голоногая. На ногах спеклась кровь.
Она что-то прошептала. Юрчик не понял. Он наклонился поближе к ее страшному лицу%
-Спаси... Опозд... Спасиб... Дждлася... Пришли. В деревню идите...
Последние слова она выдохнула с силой. Так, что услышали ее все бойцы.
Потом она заплакала.
