-Чистая, товарищ подполковник, не волнуйтесь, я ее каждый день кипячу и в котелок прячу! - успокаивающе сказал санинструктор.
-А жрешь откуда? - грубо, сквозь слезы сказал Тарасов.
-Да я уж три дня не жрал, - не волнуйтесь! - машинально ответил тот. - Вот! Все готово!
Повязка снова легла на плечо. Сухим и относительно белым на рану. Заскорузлым сбоку.
-Вы ей старайтесь не шевелить, товарищ командир, заживет быстрее. А еще вот что... Вы это... Как по-легонькому пойдете, зовите меня. Я компресс из мочи сделаю, заживет как на собаке! Лучшее средство, ей-Богу!
-Прорвемся, - перебил его Тарасов и натянул поверх гимнастерки свитер. - Обойдемся пока без твоих народных средств. Остальных так же лечишь?
Медик вздохнул:
-А больше уже нечем, товарищ подполковник! Когда уже подброс будет? А?
Тарасов молча посмотрел в глаза санинструктору, а потом, все так же морщась, сунул раненую руку в полушубок.
-Остальные как? - спросил он медика.
-Плохо, товарищ подполковник. Медикаменты нужны. А еще лучше - эвакуация.
Потом подошел чуть ближе и сказал уже шепотом:
-Самоубийства начались, товарищ подполковник! Тяжелые стреляться начали...
На лице Тарасова заиграли желваки.
Но ответить он не успел. Воздух зашипел, а потом снег взорвался черно-бело-красными фонтанами.
-Немцы! - закричали сразу со всех сторон.
-Твою же мать... - ругнулся Тарасов и пополз к временному штабному шалашу, в котором сейчас заседал начальник штаба с командиром разведроты и начальником особого отдела.
Немцы били по большой поляне из своих батальонных минометов, не жалея боеприпасов.
Тарасов перебегал с место на место, громко матеря и разведку, и боевое охранение. Фрицы опять подобрались незаметно и стали бить по расположившейся на дневке бригаде. После ряда стычек они уже не рисковали идти в прямую атаку, швыряя смерть из минометов.
До шалаша осталось уже метров двадцать, как оттуда выскочил Гриншпун и помчалсяк Тарасову. Один раз разрыв почти накрыл его, но особист умудрился выскочить из него здоровым и невредимым.
-Вот же, сволочное твое счастье еврейское... - ругнулся на него Тарасов, когда тот упал рядом с подполковником.
-Ефимыч, - заорал Гриншпун на ухо командиру. - Ефимыч, бригаду поднимай! Положат здесь к чертям собачьим!
-Не ори, не глухой, - зло ответил тот и снова пригнул голову. Очередной разрыв осыпал их обоих мокрой землей. - Что там Шишкин надумал?
Гриншпун не успел ответить. Он навалился на Тарасова прикрывая его еще одного разрыва. Подполковник сдавленно заорал:
-Да слезь ты с меня! Озверел совсем без бабы, что ли?
-Шишкин...
Грохот минометного обстрела становился все больше. Свист и грохот. Грохот и свист. Причем свист страшнее. От миномета не понятно - куда упадет мина. Каждая кажется твоей.
-Да слезь ты, - яростно спихнул особиста с себя Тарасов.
Тот молча и как-то вяло сполз с него.
-Эй, ты это... Гриншпун! Борис, мать твою!
Вместо ответа особист кивком показал куда-то за спину Тарасова.
Тот оглянулся.
Шалаша, в котором только что проходило заседание штаба больше не было. А на его месете дымилась воронка. Маленькая. Совсем не глубокая. Сантиметров тридцать в глубину. А рядом с воронкой лежали валенки. Подшитые кожей.
Начальник штаба Шишкин такие себе сделал несколько дней назад. Подошвы у него совсем расползлись. Вот он и снял ботинки с немца и подшивочку себе сделал. Самостоятельно.
Жаль, не помогло.
-Малеев жив? - задал сам себе глупый вопрос Тарасов.
А потом ответил сам же себе:
-Бригада! А ну вперед, за мной!
И побежал, перепрыгивая замершие тела десантников и ныряя в дым минометных разрывов. Побежал в сторону, откуда должны были лупить немецкие минометчики.
Но обстрел внезапно прекратился. Словно фрицы почуяли отчаянный рывок бригады.
**
Редко кто бывает в апрельском лесу.
Март уже не наращивает наст за ночь, а май еще не растопил остатки зимы.
Снег еще глубок, но уже рыхл и мокр. С еловых лап то и дело соскальзывают мокрые сугробы, апрельское солнышко мирно звенит капелью.
Птицы радостно кричат - а как же! сезон размножения на носу! Звери начинают беспокойно крутить следами по тающим сугробам, выбирая себе пары на лето.
Но это обычно. Когда нет войны.
А когда война - птицы испуганно теряются в стальном дожде, падающем с неба, а звери стараются уйти подальше, подальше - кто на запад, кто на восток. Смотря по какую линию фронта зверь находится.
Молодой медведь - да какой там медведь? Так, медвежонка, всего первую зиму отночевавший - сидел и бережно баюкал правую переднюю лапу, висящую на сухожилиях.
Баюкал и плакал. Слезы на его морде смешивались с кровью - такой же красной, как у человеков. Морда была глубоко поцарапана осколками какой-то круглой железной штуки, на которую медвежонка ненароком наступил. Он раскачивался из стороны в сторону и время от времени взревывал, словно жалуясь небу на боль.
