А один десантник живым оказался. Ранетый был в руку. Видать, сознание потерял, да наши его и не забрали. Война…
Ох, и били его немцы, ох, и били…
Злые они были. Говорят, наши ихнего генерала в Игожево подстрелили. Вот и били.
А он только кряхтел, помню, да плевался кровью.
Потом затих. Убили они его, наверно. А может и нет. Его забросили в грузовик. Видать, важный был. Ангелов ему за спиной…
А яма та ещё шевелилась долго. Землей шевелилась. Вишь, не всех дострелили. Дак да. Они ж каждому ещё пулей в голову стреляли, помню. Богородицу им на встречу… Помню - летом уже - шла мимо. А оттуда пальцы торчат. Вот, думаю. Вылезти хотел. Недострелянный… А сейчас там цветочки растут.
Мамка ночью тогда ходила с соседками. Ну, когда ещё немцы не вернулись. Собирали у покойников пенальчики. Маленькие такие, черненькие. А там записка внутри - кто таков, да откудова. Целый горшок насобирали. Куда дели потом? А закопали в каком-то доме. В подвале. Только я уж не знаю - в каком. Не видела. Мамка так мне и не успела рассказать. Убили мамку. Нет, не немцы. Финны. Когда фашисты тикать начали, тогда и убили.
За что?
А просто так.
Я сейчас думаю, за то, что навзничь не упала перед ними.
Тогда не понимала. Мала была. Глупа. И Слава Богу.
Потом меня в детдом отослали. Ну, когда наши вернулись. Оттудова меня тятька уже в сорок шестом забрал. Когда с войны вернулся. Мне тогда четырнадцать было.
А в сорок девятом и он помер.
Тоже ранетый был. В грудь ранетый, агась. Чахоткой промучался и к мамке ушёл.
А я вот осталася.
Одна осталася.
И за братика, и за тятьку с мамкой, и за котиков век тяну. Устала уже… Руки не гнутся, спина болит, глаза не видят, сердце дрожжит. Поди, думаю, приснилось мне все это? Одно лихо и видела в жизни-то. Беду на плечах несла да горе подмышкой подтаскивала.
Так вона там, яма-то. Рядом с элеватором. Там, касатики, лежат. Там. Ну… Много их, много… Двое суток их туда стаскивали. А немцев? Немцев больше. Вся деревня была ими усыпана. Точно немцев больше. Точно! А горшок с медальонами - не знаю где. Ищите, ребятки, ищите…
Повернись-ко на свет!
Похож-то как… Вот как тот парень с сухарями.
Ты, поди, деда своего ищешь?
Разве?
Глаза у тебя такие же, внучок. Голубые.
Как небо.
Господь с тобой, сынок. Господь с тобой…
- А потом началась паника.
- В бригадах?
- Да, господин обер-лейтенант. Есть такое выражение - усталость металла. Человеческая прочность тоже имеет границы. Десантники просто вымотались. Ежедневные стычки, голод, холод, движение без конца - нервы начали сдавать. Было принято решение - эвакуировать тяжелораненых, в том числе и комиссара бригады, и начать выход к своим.
- На каком участке фронта, покажите, - фон Вальдерзее пододвинул Тарасову большую карту.
- Вот здесь, - ткнул подполковник карандашом. - Мы должны были ударить одновременно с группой генерала Ксенофонтова. Впрочем, до этих мест ещё надо было добраться. А началась оттепель. Снег превратился в жидкую кашу. Шагнешь с лыж в сторону - и полные валенки воды. И. по прежнему, не хватало продуктов.
- Как осуществляли эвакуацию раненых? Вы же не могли прорваться на старую базу под Опуево?
- Господин обер-лейтенант… Честное слово, я плохо сейчас понимаю как лётчикам это удавалось. 'У-два' садились на поляны, просеки, разбивались некоторые, конечно. Но большинство взлетали.
- Но ведь грузоподьемность ваших 'швейных машинок' очень мала! - воскликнул немец.
- Да. Один самолёт поднимал двоих в кабине и двоих в грузовых люльках под крыльями. Долго ждать мы не могли, но и бросить раненых тоже не могли. Поэтому им обустроили лагерь на болоте Гладком. Там же соорудили и взлётно-посадочную полосу. Сами же двинулись на юг, в сторону линии фронта…
- Ильич, передай там… - Тарасов замялся, держа за руку тяжелораненого комиссара бригады.
Что передать? Разве можно передать словами то, что они здесь пережили и все ещё переживают?
Курочкину и Ватутину нет дела до осунувшихся, почерневших, изголодавшихся десантников. Им главное - выполнение задачи.
- Передай, что бригада держится и продолжает выполнение боевой задачи.
Мачихин осторожно кивнул, а потом что-то прошептал. Тарасов не расслышал - рядом урчала мотором 'уточка'. Подполковник наклонился к комиссару, лежавшему на волокуше.
- Гринёв… - расслышал он одно слово.
- Нет, Ильич. Не нашёлся. Мы отправили поисковые группы, но пока безрезультатно. А найдется - лично пристрелю. И товарищ Гриншпун мне поможет. Так, особист?
Особист молча кивнул.
- Товарищи командиры! Давайте быстрее! Мне ещё пару рейсов надо бы сделать! - подошёл высокий усатый лётчик.
Тарасов присмотрелся:
- Лейтенант? Видел тебя, вроде?
- Так точно, товарищ подполковник. Я вас на Невьем Мху нашёл. Помните? Зиганшин моя фамилия. Вы меня тогда чаем угощали. Брусничным.
- Зовут-то тебя как, лейтенант?
- Сергеем, товарищ подполковник.
- Сережа… Ты уж аккуратнее комиссара доставь. Постарайся, - Тарасов положил здоровую руку на плечо лейтенанту.
- Не буду я стараться, товарищ подполковник. Когда стараешься - не получается. Надо - значит, надо. Доставлю, не волнуйтесь. А потом за вами прилечу.
