- Русскье десантник! Здафайтесь. Фаше полошение - безнадешно. Ваше мушество - безупретчно. У нас фас шдут тёплый прием. Еда, фино, медитцинская помостч, шенстчины. Русскье десантник! Здафайтесь! Фаше полошение…
Степанян засмеялся пересохшим горлом, черпанул горсть снега, прожевал его и крикнул:
- Я - армянин, дурак ты фашистский!
Бойцы дружно загоготали.
Украинец Пилипченко, белорус Ходасевич, удмурт Култышев, коми Манов, татарин Нуретдинов, мариец Сметанин, азербайджанец Багиров, грузин Каладзе, литовец Нарбековас, узбек Наиров, еврейка Манькина… Ну и русский Кузнецов, конечно. Впрочем, все мы русские. Русский - это не национальность. Это - принадлежность. Родине. России.
Немцы смех услышали, но снова продолжили агитацию, включая и 'Синенький платочек', и снова 'Катюшу' и даже, зачем-то, 'Три танкиста'.
- Награбили пластинок, ироды, - буркнул кто-то, наслаждаясь концертом.
Ваник тоже наслаждался. Но, в тоже время, с надеждой смотрел на снижающее солнце.
- Мужики! Если до темноты доживем - будем прорываться, - передал он по цепи. - Пока огонь не открываем.
И, хотя он на это не надеялся, до темноты они дожили. Немцы так и не стали долбить рощу миномётным и артиллерийским огнём. И на что они надеялись? Что русские десантники сдаются? Как бы не так…
А как только сумерки окутали землю вечерним одеялом, десантники поползли на звук громкоговорителя.
И, хотя немцы были готовы, удар все равно получился внезапным. Заслон сбили легко. И стреляли, стреляли на звук, на вспышки выстрелов, на любое шевеление и крик. Бежали молча, без криков - берегли силы. Для ещё одного удара плоским штыком в оскаленную страхом харю врага. И пнуть по патефону, заодно расколов прикладом стопку советских пластинок, попавших в гитлеровский плен.
А потом, рассыпаясь на небольшие группы исчезали в безбрежных демянских лесах.
Со Степаняном остались лишь трое - переводчица Люба Манькина, рядовой Гоша Култышев и ефрейтор Мишка Кузнецов.
Шли они всю ночь, практически не разговаривая друг с другом. Двигались на юг, время от времени сверяясь с компасом младшего лейтенанта. Именно на юге сверкала зарницами желанная линия фронта.
Днем отлежались в густом буреломе. Любу положили в серединку, грея ее малым теплом своих тел. Двое спали. Один сидел караулил. И смена раз в час. Девчонку только не трогали. Вечером снова пошли, питаясь лишь талым снегом. Шли без приключений. Скучно, конечно, но зато надёжно.
А к рассвету были у немецких фронтовых позиций. У тыловой линии траншей. Дымились трубами блиндажи, время от времени бегали какие-то зольдаты в шинельках. впереди изредка взлетали султанами взрывы наших снарядов. НАШИХ! Время от времени где-то вспыхивала и тут же затихала пальба.
Степанян внимательно разглядывал, со товарищи, места - где можно проползти ужом, а где метнуться броском.
- Люб, а Люб!
- Чего, Ваник? - они уже давно перешли со званий на имена. Звания будут потом. Дома.
- Ну-ка переведи, о чем немцы говорят?
Манькина вслушалась в гортанно-картавую речь немцев.
- Ждут Эрика какого-то. Тот в тыл пошёл. За вином. Если не вернется, Вилли очень расстроится.
- Почему?
- У Вилли - день ангела. Вроде так.
- А почему может не вернуться? - настойчиво продолжал расспрашивать Любу Степанян.
- А ты пойди и спроси… - отбрила она. - А… Вот… Подожди… Советские головорезы, мол, в тылу шалят. Десантников поминает, зараза.
- Хорошая идея… - задумчиво сказал Култышев. - Ангелами на башку ему свалиться…
Ваник показал Гоше кулак и они отползли подальше в лес.
А потом долго лежали без движения и время от времени переговаривались.
- Вернусь - первым делом яичницы нажрусь. Чтобы из полдюжины яиц. Не меньше, - мечтал шёпотом Мишка.
- А я - в баню, - в унисон ответила ему Люба.
- Нафиг, я сначала высплюсь. Приду в тепло, упаду и высплюсь, - улыбнулся Гоша. - А ты , Ваник?
- А я заявление в партию подам, - вздохнул Степанян. - На восстановление.
- А тебя что, исключали, что ли? - приподнялась на локте Люба.
- Не так. Не приняли. Я заявление подавал…
- За что не приняли-то? - в один голос спросили Култышев и Кузнецов.
- У меня взвод перед выходом сюда две банки спирта выпил. Из НЗ. А виноват кто? Виноват командир. Недосмотрел. Халатность, - в черных глазах младшего лейтенанта засветилась армянская печаль. - Их-то я отругал. А вот на партсобрании мне и отказали. Хорошо Мачихин, комиссар наш, заступился. Хотели вообще в пехоту перевести. Но в итоге условный срок мне назначили. Мол, после выхода будут зявление рассматривать заново. Дали время для реабилитации. А я вот… Взвод потерял… Эх, какие парни были! Один я остался…
- Ваник, ты не расстраивайся! - осторожно погладила его по плечу Люба. - Мы же с тобой! Мы за тебя поручимся!
- Вы же не партийные? - повернулся к ней Степанян.
- Мы - комсомольцы, Ваник. И мы - десантники. Мы за тебя поручимся.
- Спасибо вам, ребята…
