- Так что, товарищ подполковник, мясником меня только после тебя возьмут…
Вместо ответа Латыпов похлопал Тарасова по плечу и поднялся со снега.
- Потери?
- Политотдельцев завалили. Обоих. А так вроде живы остальные… - подал голос адъютант Тарасова - Полыгалов. А сам, сидя рядом с трупом, растирал снегом стремительно наливающуюся фингалом щеку.
- Полигалов, ты когда к нашим выйдешь, все решат, что ты тут по ресторанам ходил, - вытер кровь, сочащуюся из носа Тарасов. Успели, видимо, заехать.
- Почему это? - адъютант даже перестал растирать щеку от обиды.
- Да уж очень у тебя синяк - кабацкий. Да ты не расстраивайся, с таким фонарем по ночам в сортир ходить удобно. Светить будет хорошо. В дырку не провалишься.
А потом, покряхтывая, командование бригады собралось и отправилось с поля боя дальше на юг. К месту, назначенному на последнем совещании точкой сбора бригады. Назначенному на случай неудачи прорыва.
Но перед этим командиры не позабыли обыскать трупы противников. Несколько банок тушёнки, четыре шоколадки, две фляги с водкой - огромная награда за бой. А самая главная - конец войны, приближенный этой маленькой победой ещё на несколько минут.
На поляне остались шестеро немцев и двое десантников. Неплохая - как бы ни цинично это не казалось - цена за победу.
Жаль, что в других местах той войны бывали другие цены.
Весной сорок четвертого года сюда придёт бывший гвардии сержант - да почему бывший-то? Бывших гвардии сержантов не бывает! - ныне однорукий тракторист Иван Пепеляев, для того, чтобы распахать колхозное поле под пшеницу. Он будет тут пахать и плакать. Пахать, потому что людям надо есть. Детям и бабам нужен хлеб. Стране нужен хлеб. А будет плакать, вытирая о плечо мокрое лицо, потому что поле будет усеяно белыми костями десантников. Белыми валунами их черепов. И пшеница вырастет на этих костях. И люди будут есть этот хлеб. И отныне - из поколения в поколение - кровь и плоть восемнадцатилетних пацанов будут стучать в сердцах потомках.
Куда уж там воображаемому пеплу Клааса. Здесь не воображение, здесь - правда, которую мы должны помнить.
Группу младшего лейтенанта Ваника Степаняна немцы отрезали в берёзовой роще. Десантники пытались дернуться сначала в одну сторону, потом в другую. Но тщетно. Везде немцы встречали плотным огнём.
Степанян, наконец, прекратил беспорядочные метания, взяв командование на себя. Старше его по званию все одно никого не было. Первым делом - пока эсэсовцы не пошли в атаку - посчитались, заняв круговую оборону в центре рощицы. Оказалось - семьдесят бойцов.
Стали готовиться к последнему бою. Жратвы не было, но зато в боеприпасах голода не было. При переходах бойцы выбрасывали все лишнее - вплоть до запасной пары носков. Но патроны, гранаты, оружие - тащили всегда. Даже здоровенный бронебойщик, оставшийся без второго номера и патронов, все равно тащил на себе здоровенный дрын противотанкового ружья. А на все предложения выбросить - неожиданно тонким голосом отвечал: 'Пригодится!'
Пока не пригодилось по прямому назначению. Ну не бежать же с пустым ружьем на гавкающий выстрелами немецкий танк? Но все равно не выбросил. И сидит сейчас приклад от крови снегом отчищает. Вышёл на бой аки древнерусский богатырь с палицей наперевес, сокрушая поганые головы прикладом противотанкового ружья.
Немцы почему-то не атаковали. И даже не начали бросаться минами. А это у них в привычке.
Хотя берёзовая роща - это вам не хвойный лес. Подлеска нет. Кустов всяко-разных тоже. Все как на ладони. И до темноты ещё не близко. А вот не атакуют, почему-то.
Все выяснилось через полчаса.
Немцы начали подтащили свои громкоговорители. И врубили 'Катюшу'.
- Вот сволота, - ругнулся кто-то из десантников. Кто - Степанян не знал. Из бойцов его подразделения тут никого не было. Все малознакомые.
- Не ругайся, - ответил бойцу младший лейтенант. - Давай-ка подпоем лучше!
Бойцы ошалело посмотрели на млалея. Бой вот-вот пойдет, какие ещё песни? Ваник, не обращая внимания на удивленные взгляды десантников затянул:
- Выходила песню заводила про степного, сизого орла…
Один за другим, бойцы начали подтягивать - сиплыми и хриплыми голосами.
- Про того, чьи письма берегла…
Странный - до фантсмагоричности - хор ревел над берёзовой рощей, рвущуюся к туманному апрельскому солнцу 'Катюшу'.
Кто ж знает, о чем в этот момент они думали - о своей любимой вспоминали, или просто забивали страх яростью, или плакали перед неизбежной гибелью в безнадежном бою? Вряд ли плакали. Слезы-то давно замерзли.
Ваник приготовился дать команду идти в атаку. В последнюю атаку. В последний бой. Как Чапай, как 'Варяг', как тысячи дедов и прадедов под Бородиным или на Куликовом. И запеть 'Интернационал'. Пусть мы погибнем - но погибнем так, что враги содрогнутся от нашей смерти.
'Катюша' закончилась. Ваник вдохнул побольше воздуха в грудь…
И тут немцы каким-то чужим, жестяным голосом вдруг зазвенели в сыром апрельском воздухе:
