Десять чайных чашек, или Убийство павлиньими перьями [Литрес] полностью

– Ох, Мастерс, сынок! – с некоторым унынием проговорил Г. М. – И это после всех трудов, которые я на себя взял? Ну смотри. Я пытался медленно и деликатно подвести тебя к тому, что считаю настоящим противоречием – сущностным, вопиющим противоречием, самым жгучим вопросом во всем этом деле. А вопрос таков. Почему Китинг отказался пойти на «вечеринку с убийством» прошлой ночью?

Старший инспектор уставился на него в изумлении.

– Противоречие? – медленно повторил он. – Где здесь противоречие? Я не из тех, кого можно упрекнуть в богатом воображении, но мог бы придумать полдюжины веских причин. Ума не приложу, почему из всех странностей и загадок вы выбрали именно эту мелочь. Почему, например… – Но Мастерс так и не успел закончить.

Дом номер тридцать три на Вернон-стрит находился с правой стороны улицы. На фоне темнеющего неба, словно разрисованного кистью темно-синей и черной краской, дрожали призрачные огоньки газовых фонарей. Один из уличных фонарей горел прямо перед домом. За высокой оградой из тесаного камня и двойными арочными воротами, выкрашенными в тусклый зеленый цвет, виднелись верхушки деревьев. Справа от ворот, на табличке рядом с дверным колокольчиком, черной краской было выведено: «Сады». У тротуара перед домом стоял лимузин «даймлер» с включенными подфарниками, рядом с ним в ожидании застыл шофер.

Зеленые ворота открылись, и на тротуар ступила женщина. Шофер взял под козырек и проворно подскочил к ней.

– Миссис Дервент, мэм? – спросил он.

– Выходите, Мастерс, – тихо сказал Г. М.

Она стояла прямо под уличным фонарем, слегка повернув к ним голову, и нельзя было отрицать ее необычайной, чтобы не сказать – чрезмерной, красоты. Она не была высокой, но казалась таковой. Позже Мастерс клялся, что она весила больше одиннадцати стоунов[14], но это была злостная клевета. Такой же клеветой, по мнению Полларда, было утверждение Френсис Гэйл насчет ее возраста. На ней была вечерняя накидка из черного бархата с высоким воротником. Но именно ее глаза – вот что привлекало внимание в первую очередь. В них можно было увидеть милосердие и скорбь, однако мужская природа брала верх и в голову начинали лезть мысли об открытых экипажах, изящных дамских будуарах и мадемуазель де Мопен[15]. У нее был взгляд – такой же приписывали некой известной танцовщице, – способный, выражаясь вульгарно, открыть устрицу с шестидесяти шагов.

Но, несмотря на ошеломляющее впечатление, которое производил этот редкостный цветок, вдруг распустившийся на пригородной улочке, сержанта Полларда терзали сомнения. Это, конечно, хорошо – быть таинственной, тоскующей и одухотворенной, но, если всего этого немного чересчур, наблюдательный мужчина начинает подозревать притворство и жеманность, присущие тем леди, которые любят порассуждать о душе на светских приемах. Дама, вероятно, неплохо контролирует огонь очей, иначе она просто врезалась бы в фонарный столб. Но все это были довольно смутные соображения, и они без следа растаяли под лучами женской привлекательности.

Старший инспектор Хамфри Мастерс приблизился к ней, держа шляпу в руках, и вдруг почувствовал такой озноб, словно его окатили из ведра ледяной водой.

– Уф! – выдохнул он. – Прошу прощения, мэм.

– Да? – откликнулась она низким контральто. Когда она повернула голову, Поллард обратил внимание на ее густые белокурые волосы. Они были убраны в тяжелый старомодный пучок и, может быть, поэтому навевали мысли об открытых экипажах и «Новых арабских ночах»[16]. – Да?

– Прошу прощения, мэм, – ошалело повторил Мастерс. – Не имею ли я чести разговаривать с миссис Джереми Дервент?

– Да, это я, – напевно проговорила великолепная блондинка. Она посмотрела на старшего инспектора так, словно пыталась тайно его о чем-то предупредить. – Вы… э-э… хотите поговорить со мной? Или, может, с моим мужем? Вы найдете его в саду.

– Я бы предпочел повидаться с мистером Дервентом немного позже, мэм. Но прежде я должен сказать, что являюсь офицером полиции из Скотленд-Ярда и хотел бы побеседовать с вами, если вас это не затруднит.

Казалось, это заявление не произвело на нее особенного впечатления, хотя светло-голубые глаза под тяжелыми веками на мгновение блеснули, а на лбу классической формы пролегла морщина.

– Видите ли, боюсь, что как раз сейчас это не совсем удобно, – мягко заметила она. – У меня весьма срочная встреча. О господи! Наверное, речь опять пойдет о том утомительном деле Дартли. Я так надеялась, что все уже позади. Э-э… так это действительно насчет Дартли?

– Отчасти, мэм.

– Ну вот – разумеется, Дартли.

– Нет, мэм. Я сказал… – Мастерс расправил плечи и прокашлялся. – Должен сказать, что не могу задержать вас силой, но побеседовать с нами – в ваших интересах. Уверяю вас, мэм.

На ее лице отразилось сомнение.

– Не знаю, как вам помочь, разве что… – Она порывисто наклонилась, глядя на него из-под прикрытых век, и улыбнулась. – Разве что вы согласитесь прокатиться со мной в машине.

Что скрывать, затылок Мастерса налился кирпичной краснотой.

– Пусть так, – грубовато согласился он. – Как вам будет угодно, мэм.