На работе у меня все по-старому. Вот, пожалуй, и все. На свидание к тебе думаем приехать где-то в двадцатых числах марта. Федя никогда еще не летал на самолете и не ездил на поезде. Покажу ему заодно большой город. Говорят, в ваших местах бывал Петр Первый. Хочу выслать тебе посылку, но не знаю, чего можно, а чего нельзя высылать. Отец говорит, что у вас там свои разрешения от начальства. Напиши и ответь поподробней. У меня лежит связанный шарф, можно тебе его выслать? До свидания, твой друг Надя.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Трогал тайком письмо Квазимода, вновь и вновь перечитывал его… И казалось все прошлое кошмарным сном, и вот он наконец проснулся…
Вскоре получил он письмо от Федюшки, и наивные вопросы мальчишки вернули все, что связывало его с прошлой, дозоновской жизнью, он стал жить только ею… Как он теперь мог читать послания типа: "Кваз? Че делать, надо козлов приструнить, хотим опомоить парочку?"
Дальше — больше ловил себя на том Воронцов, что, окажись он сейчас в камере один, возможно, дал бы волю вымыться лицу слезами очищения и умиления после Федюшкиного письмеца. Каракули и помарки, вопросы парнишки заставляли сердце трепетать не меньше, чем думы о матери его…
Сейчас же надо было ответить Федюшке.
Понимал, что сказать правду — значит оборвать в мальчишке надежду. Соврать тоже нельзя: узнает, простит ли? Надо написать ему, как маленькому другу, да отвлекать его от ненужных до поры вопросов. Но больно дотошный пацан-то…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
И пришел мой последний день в ПКТ. Сидят мои мазурики, обсуждают. Завидуют, вижу.
— А что, Кваз, не ожидал ты, что без нарушений продержишься?
— Небось первый раз досрочно из ПКТ выходишь?
— Клево в Зоне, там хоть киношка есть… Посылочек жди.
— Выгорело дельце, клюнула крестьянка. Путевая баба, видно… Ну и хвигуристая на фотке… Гитара…
— Нас не забывай…
— Да чего вы, скоро свидимся в Зоне, не на волю же иду! — успокаиваю их. И вы там скоро будете… А лучше уже там не свидеться, выходите сразу на волю, ребя!
— Это как — как Филин, что ли?
— А как хотите, — не уточняю. — Весна там начинается, пора уже бросать житуху тюремную, а?
Смеются.
Постучали тут в стену, кружку ребята к стенке приставили, беседу начали. Пока прапор глазком не задергал.
А это мне ребята из другой камеры добрые пожелания передавали.
Помнят, сверчки…
Передают:
— Джигит две недели голодает в больничке. Совсем они его обложили, шьют ему делишки. Скоро накормят его, силой. Молоко, яйца зальют, говорят, через кишку… Дубануть не позволят… А то погоны полетят.
— Филин Волкова сдал, а тот ходит по Зоне, хоть бы хрен ему…
— Цензора уже арестовали, говорят, Мамочка его все-таки поймал на связях с нашими. За Джигита его взяли, скоро срок получит…
— На Лебедушкина намерение взрыва кочегарки пытались навесить…
Ясно. Вот дундук-то Сынка, стоило оставить его — все, все коту под хвост пустил…
Ладно, приду в Зону, разберемся, что он там наделал.
Закрутил я самокрутку, просвещаю ребят.
— Джигит, — говорю, — видимо, к Кеше Ястребову в зебрятник поедет этапом, есть такой друган мой. Я с ним сидел сколь… Может, и Кеше прослабят скоро к нам сюда, в нашу образцовую колонию… Помню, как мы с ним сетки плели под картоху, а однажды заделали невод для прапора да продали за пузырь. Бугор приходит — сетки нет, и мы бухие.
Посмеялись.
А я себе думаю, что ж и за воспоминания у меня бестолковые, Квазимода, вместо ресторанов — тюрьмы, вместо девочек — вертухаи да зуботычины.
— Кваз, а воры в законе есть нынче? — кто-то меня спрашивает. — Говорят, в загоне они сейчас…
— Есть, — говорю. — В законе вор не должен иметь ни прописки, ни работы, ни жены. Только малина. Только тюрьма да гастроли. В Зоне вору нельзя работать.
— А ты, Кваз, — разве не вор? — спрашивают.
Усмехнулся я, сам я не раз задавал в последнее время себе этот вопрос.
— Ну, если по тем суровым законам — уже нет. Это по нынешним: придет молодой, уже он вор, за бабки купил себе звание. Меняется все… Я, ребя, сейчас, пожалуй, уже мужик! — смеюсь. — Вот я кто. Прошляк все, в прошлом вор. А лепить на себя зря не хочу. Я теперь работяга… мужик! По натуре своей захребетником быть не могу. Для меня в работе спасение от тоски и кичи…
— Что ж, воров уже нет, что ли?
— Есть. На особом режиме сидят, мало их осталось. Многие поумнели… многих погасили в разборках.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Под утро только угомонилась камера. Еле-еле добудились ее прапорщики. Иван от завтрака отказался, находясь в нетерпеливом ожидании. Уже распорядился, кому оставляет робу, кому инструмент свой, наставлял, как работать, как вести себя с дубаками…
А когда распахнулась дверь, пожал всем руки и крикнул уже из коридора:
— Держитесь, черти! Ваську-таракана кормите…
В комнате обыска, где раздели донага, с криком пришлось отвоевывать журнал с Надиным фото. Пошло-поехало, порядочки…
— Да какая взглянет на тебя! — петушился прапор, переводя взгляд с ее портрета на рожу Кваза. — Не положено журнал.
— Сажай тогда назад. Не выхожу, — сказал твердо и печально Иван.
