— Переворачивайся, Батя. — Огромный двуглавый орел на груди Воронцова напомнил ему недавнее событие. — А ты знаешь, Бать, американца-то мы изукрасили всего.
— Как изукрасили?
— На груди выкололи ему ихнего одноглавого орла-курицу, в когтях держит надпись: "Век свободы не видать!" По-русски и по-аглицки накололи. На спине он попросил выколоть Ленина. Классно получился Ильич, дюже похож.
— Вот чудики, а зачем это ему?
— Каким-то нерусским словом назвал — шарм. А я думаю, что хочет опосля смерти шкуру свою загнать в музей, они дюже мудреные, мериканцы… во всем выгоду ищут. А вот еще один Ленин! Эй, Кроха, затвори дверь, пар упустишь! Крохалев умостился на нижней полке, подслеповато хлопая глазками. — Чей-то твоя "Аврора", товарищ Ленин, пушку повесила… — не унимался Лебедушкин и заржал, как жеребец.
Крохалев глянул вниз и пробурчал:
— На таком харче шибко не постреляешь… а вот раньше… марьяны разбегались в ужастях…
И понесло шута горохового… И понесло по городам и весям, по кабакам и малинам… Послушай его, так знаменитый Дон Жуан покажется неразумным котенком на мартовской крыше.
— Не гони порожняк! — вдруг жестко оборвал его Кваз. — Не все бабы такие… средь них и матери бывают. Пшел вон…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Квазимода даже заснуть не мог первую ночь после "помещения камерного типа", так до утра и проходил вокруг барака. Бодрил еще зимний морозец, но уже явственно пахло зарождающимся вместе с весной новым миром, и в новизне этой впервые коснулась его души великая правда созидания жизни, ради которой стоило бороться и страдать.
И впервые зэк Квазимода постиг знакомое каждому вольному человеку чувство, но позабытое напрочь им: весеннюю сладость жизни, что сулит перемены…
У него-то годами неволи перемен этих не было, потому и весны были похожи на осени и зимы. Иногда что-то шевелилось в душе, какие-то смутные грезы детства и юности: первые проталины, игра с мальчишками в лапту, ощущение постоянного голода… ели дикий лук, побеги крапивы, купыри… Это все было как в другой судьбе, на другой планете…
А вот теперь — впервые — весна стала не календарным временем года, а предвестником великого доброго праздника, и он ясно это чуял, и боялся спугнуть это ощущение, и забыть его до утра.
Душа очнулась после долгих лет спячки, и рецидивист Иван Воронцов недоуменно озирался… Как он попал сюда? Зачем? По глазам били прожектора, утробно квакала сигнализация… колючая проволока… запретка… скворечни с автоматчиками… вонючие бараки… смрад параши в тюрьмах… этапы… суды… разборки… драки… как скот табуном на работу… Боже… Где я!
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
Понедельник — день тяжелый…
Я давно уже понял, что легких дней почти не было в моей жизни, она до краев наполнена службой… Вот скоро выгонят на пенсию, и тогда отдохну… И вдруг сознание пронзил липкий страх, что до конца жизни осталось мало… что вернулся на работу, в привычный ритм службы, спасаясь не только от безделья, но и от этих смертных дум. После инфаркта они все чаще мучили скорым концом… И хотелось что-то сделать полезное, большое и памятное людям и стране.
Шел на работу и поравнялся с самосвалом, в кабине вихрились русые кудри знакомого шофера Сереги, которого допрашивал после смерти Чуваша.
Вот и смерть эта канула в Лету, списали все на нарушение техники безопасности. Нет человека. Да сколько раз так было?
А веселый Серега тряхнул мне в знак приветствия кудрями, что вылезали из куцей заячьей шапчонкой… живой, молодой. Вот и жизнь. А Чувашу оставалось до выхода на свободу всего ничего. Вот так бы уже ездил.
А вот еще типаж… в другой машине, стоящей в веренице пробки… ну вылитый мой Крохалев, только без дурацких наколок на веках. А так, копия нашего шута — рябенький, личико детское… но усохшее. Опустил стекло, мигая подслеповатыми совьими глазками, выдохнул пар сквозь редкие и желтые от курева зубы и вдруг, сложив губы трубочкой, призывно кому-то свистнул и помахал рукой. Я невольно оглянулся и узнал соседскую Райку, идущую по тропинке вдоль трассы. Услышав знакомый свист, прямо зашлась вся от радости, паскудница, тоже замахала ручкой и побежала к желтозубому хмырю.
Угадав меня, сбавила шаг и приосанилась, молчком кивнула. Я кивнул тоже и прошел мимо, а за спиной услышал:
— Где ж ты пропадала, Раенька?
И пауза. Та, видать, показывает ему — язык прикуси, дурак, сосед майор рядом.
Ну а хмырю хоть бы что, шипит:
— Ты что, старикана этого испугалась?
Приехали. Не боятся, значит, грозного уже Мамочку. Ладно. Может, и правы они…
А эта-то, профура… Из-за таких кобелей сбежала из дому, живет сейчас в общаге текстильного комбината. Говорят, еще пуще загуляла. Домой и не заглядывает.
