Вытащил майор Медведев любимый еще с фронта "беломор" (если достать тогда удавалось — дефицит был страшный, на махре отвоевали), постучал папироской по ногтю большого пальца, задумался, уставясь на нетронутую стопку актов: сколь же еще здесь вчерашней крови, замешенной на тоске, безделье, алчности, злости, мести… Откуда все оно в человеке и как это утихомирить в нем? Неужто это навсегда? Всегда будут такие же тюрьмы, и новые и новые Василии Ивановичи станут идти в новые и новые Зоны, чтобы пытаться совладать с мракобесием души? Неужто это и есть один из неизменных путей человека на этой Земле — лучшей из планет?
Кто ответит? — книги? Бог? материализм?
Приходят и уходят Дробницы, и хоть задолбай их, усмехнутся криво и уйдут на волю пить-гулять, пока на утренней похмельной кухне не хватанут нож да не пырнут вчерашнего товарища. Как это печально… И зачем же корячиться с ними здесь, если кухня эта все равно случится, пиши бумажки-акты, не пиши — все одно…
Кто ответит?
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
Нет ответа.
Закрываю я кабинет, а на выходе из барака замечаю — у тумбочки дневального нет, полный бардак.
На улице зэки, чинно гулявшие в тапочках возле своих отрядов, пытались мне не попадаться на глаза — те, кто меня помнит. Знают мою придирчивость.
Вон, на волейбольной площадке Дробница этот, а с ним кто? Друг Крохалева Гуськов, знаком. Ага, увидели меня, прощаются, сейчас постараются улизнуть. Та-ак.
— Завтра зайдете ко мне, без напоминания! — издали и громко. Закивали, а я вспомнил — Дробница-то меня ждет. — А… пошли… герой, — зову его к себе.
На вахте заполнил на него постановление о подстрекательстве, передал бумаги дежурному старлею. Тот, пробежав глазами, усмехнулся:
— Да, потерял ты волосики. Говорил я, не донесешь со своим характером их до свободы, — поводил пальцем перед лицом осужденного.
Дробница его будто не слышал, замкнулся, на нас — ноль внимания. Оглядел я его, и ничего к нему не возникло — ни жалости, ни злости, пусто. Шаболда…
— Ладно, — говорю, — признается, не будем стричь, под мою личную ответственность. Пусть посидит, подумает.
Старлей поглядел на меня непонимающе. Мог и возразить: общее правило предписывало в изолятор помещать только подстриженных. Промолчал.
Дробница воспринял это как должное, гордо отмолчался. Прапорщик повел Дробницу в ШИЗО, а я наконец-то поковылял домой, в двенадцать ночи. Все, Иваныч, за что боролся, на то и напоролся. Отдохнешь, когда сдохнешь…
ИЗОЛЯТОР. ДРОБНИЦА
Сука Мамочка, все просек, вычислил. И эти шавки-подпевалы ушки навострили…
Старые зэки говорят, что Зона уже не та… Блатные не держат масть… Теперь любой бык и вора может при всех заложить. И хоть бы что.
Ладно, отлежусь, на волю потолще выйду. Только вот подъем в изоляторе в пять утра — тоска. Зато отбой в девять, отстегивай "вертолет" и вперед кемарить.
Ну надо же словечко-то такое придумать — подстрекательство?! Вот их справедливость! Улик никаких, пожалуйста в изолятор! Видать, эта сволочь, Сычов, раскололся, сломал его Мамочка, ушлый, гад безрогий. Вот не сидится же дома хрычу, нарисовался… Теперь, мол, и тебя, Кляча, расколю. Ага, хрен ему.
А может, сознаться!.. Какая теперь разница… Нет, поглядим — кто кого…
ЗОНА. ОРЛОВ
Дробницу в Зоне окрестили не Принцем, Боксером, Зверем хитрым, Мотылем или, как меня, Интеллигентом, а унизительно — Кляча.
Обидно за кличку до злости. Но если взглянуть на него, образ точен: ребра наружу торчат, большие обвислые уши — вылитая старая лошадь-кляча, жизнью загнанная. Прилипла кличка, никуда не деться…
Злой как черт пришел в изолятор. В кутке уже дрыхли пара урок, на скрежет замка и лязг двери недовольно вскинулись, равнодушно оглядели его и опустили стриженые головы. Свернувшись калачиком, продолжили ловить сеансы в безрадостных снах.
Сплюнул, прыгнул на второй ярус нар, долго крутился, пока наконец не затих, уткнувшись носом в рельефную штукатурку, обметанную бисером раствора и окрашенную в противный серо-желтый цвет. Тошнотворная вонь спирала дыхание.
В параше недовольно урчала вода, и тусклый свет зарешеченной лампочки был мрачен, как в шахте, в которой предстоит ему "рубить" еще не одну смену подряд…
ИЗОЛЯТОР. ДРОБНИЦА-КЛЯЧА
Ну, чего ж тоска-то такая? И близкая свобода не радует, из-за базара Мамочки этого… Прав он в чем-то, гусь подстреленный. Мать извелась, уж и квартиру хочет поменять, чтобы от друганов отвадить. Да как это сделаешь, все равно найдут, в одном же городе шарашимся. А с другой стороны, одну жизнь живу. Хочу выпить — пью… Будто работяги с бетонного меньше квасят? Жена вот… все на квартиру виды строила, на хрена я ей, зэк… а потом вовсе пропала. В городе хоть бы осталась, дочку бы повидать. Да она уж меня не узнает, старого и лысого… Вот житуха перелетная…
А по-другому жить не умею… Кому-то попадется бабенка построже, держит мужика, он и рад, расползется киселем и на дачу ездит. А наш брат свободу любит, чего нам баба, мы хозяева своей жизни.
