Сознался в драке еще вчера дерзкий, но уже потухший в изоляторе Бакланов; Кочетков и Цесаркаев отмолчались, — понятно, зачинщики. Последний, отзывавшийся на кличку Джигит, заинтересовал меня особо. Знал я таких лихих кавказцев, кто удары судьбы принимал стойко и даже с юмором. Этот не страшился самых жестоких наказаний, а значит, если возвысится в Зоне, обрастет преданными дружками, то натворит немало бед, много крови попортит. А возможно, здесь кроется и наркота. Тогда дела принимают более серьезный оборот…
Может, самому мне покурить анашу, чтобы понять, за что зэки могут убить друг друга, что за сила такая в этих обкурках?
Вот и Кляча. Что ж он такой злой-то? Скоро на волю, надо бы злость зэковскую тут оставить. Скоро с нормальными людьми будет общаться… Вон глазом как водит, грозный…
— Здрасьте, — буркнул не глядя и плюхнулся на стул, а сам готов прямо броситься — только тронь. Ничего, это мы тоже проходили…
— А что у тебя за фамилия такая, редкая? — начал я издалека.
— Дятел — по-хохлячьи, — нехотя буркнул зэк.
— Что собираешься делать на свободе? — спрашиваю после тягостного молчания.
— Ну, работать… ну…
— А без "ну"? Надолго на свободу, сам-то как думаешь?
— А хр… шут его знает… — И тут cpaзy его как прорвало. — Ты, начальник, зубы не заговаривай. Я не фраер! Стричь пришли — стригите, и дело с концом. Шерсти же в стране не хватает — нас, как баранов, корнаете. Стригите. И все, остального ничего не знаю. Ни кто парикмахера вашего бил… ни ваших цитатников слушать не хочу. Хватит, наслушался… за пять лет. Лишь бы выудить побольше из человека, а потом — бац! — и в клетку птичку. Чего щеритесь?
Я улыбался, смешно за ним было наблюдать — сгорбленный, злой, взъерошенный. Кричит тоже как клоун…
— Чего ты кричишь? Сам во всем виноват, — отвечаю ему спокойно.
— Да? — взвился он. — А семерик по малолетке за какой-то паскудный ларек это нормально, да?
— И что?
— А то. Тогда все у меня и покатилось…
— A чем ты недоволен? — Тут уже я злиться стал — тоже мне жертва. — Грабил — гpaбил, бил людей — правильно посадили. Заслуженно.
— Заслуженно… — язвительно передразнил Дробница. — В этом-то вся ваша справедливость — семь лет за "чистосердечное признание", — опять комично передразнил судью, вынесшего ему когда-то приговор.
— Ну а во второй раз? — даю ему излить слова: потом легче будет с ним говорить.
— Поумнее уже был, второй раз. Уж без явки с повинной, это оставьте для придурков, которые завтра у вас приторчат. Пять лет, как видите. А все ж на два года меньше, чем с повинной вашей…
Нет, не получится у нас разговора. Я всякий интерес к нему потерял. Пусть живет, как хочет…
— Понятно, значит, не веришь теперь никому? Ни признаниям чистосердечным, ничему…
— Да. Ничему не верю. Молодости не вернешь.
— Мать одна живет? — перевожу на более теплое для него.
— Ну…
— А друзья?
— Чего друзья? Друзья… Был у меня один, вместе и спалились, я его отмазал, ушел он из зала суда… — обреченно махнул рукой Дробница. — А ведь выросли вместе, в одном дворе. Расколись я тогда на суду — все, сам Бог его бы не отмазал…
— Ну? Жалеешь, что ли?
— А… — скривил рот. — Вышел когда я на свободу, так он со мной и здороваться не захотел. Как же — инженер, он за то время институт окончил. А мне даже на завод устроиться не помог…
— Врал, значит, суду. Какая ж это явка с повинной?
— Да какая разница… взял на себя все паровозом. Спас эту шелупонь.
— Ну а теперь хоть он по-людски живет?
— А я — не по-человечьи? — вскидывается. — Копейка такому корешу цена. Хотя друганы есть на воле.
— Воры?
— А хоть бы и так! — с вызовом роняет Кляча.
— Понятно…
ЗОНА. КЛЯЧА
Кивает, понятненько, мол. Понятливый. Знай, что у меня твои байки вот уже где сидят, дайте спокойно освободиться.
А он все накатывает: злобы, говорит, в тебе много, зависти. От зависти все зло и преступления. Мол, у другого получилась жизнь, а у тебя нет, вот ты и бесишься.
Я смотрю на него, как на пустое место.
— Вижу, — говорит, — что не любишь ты эти лекции. Так чем займешься на воле?
— Что, не грузчиком же мне ишачить… Там водка опять… А на завод с моим здоровьем тоже не в жилу, носилки поднять не могу, там своих халявщиков море.
— Ну, так куда?
— Не знаю… Не пытай.
— Хорошо. Я устрою тебя на завод. — Не врет, вижу.
— А вы кто — Дед Мороз, всем подарочки принес? — ехидничаю, уже из вредности… зря, вдруг и впрямь поможет чем.
С другой стороны, видал я его фуфлыжную помощь, есть еще на воле друганы, в обиду не дадут, не сдохну с голоду.
— Жена где? — Совсем в душу лезет, а я, как завороженный, отвечаю, не могу его на место поставить. Устал просто хорохориться, вышел весь.
— Замуж… уканала…
Тут и говорить не о чем стало. Ну, он, правда, на прощание хоть одно доброе дело сделал.
— Выходить на свободу лысым — не дело, — говорит, — понятно, люди сторониться будут — зэк. Прическу оставим — это раз. Второе — выпускать из изолятора не будем, не умрешь. А выпусти тебя сейчас… Знаю, соберетесь, вся отрицаловка, скопом, начнете проводины делать — чифирь трехлитровыми банками мутить и квасить…
Киваю — а как же.
