— Да он герой у нас! — тут кричит Альбатрос. — Жену из пистолета кокнул и себе в висок пулю… Да вот живучим оказался. Прошил башку навылет, но спасли, только нерв глазной перебил. Так и ослеп. Пуля — иной от нее спасается, так она, дура, все одно его достанет, а иной нарочно в себя ее гонит, а не берет его, зараза.
— Ну, сами врачи руками разводили… — грустно улыбается Клестов. — В реанимации пришлось недельку поваляться. Спасли… Больница была хорошая…
Лебедушкин ужаснулся… лучше уж смерть, чем такое вот существование в полной тьме. А человек всегда за жизнь хватается, когда уж вроде и незачем ему такая жизнь… одна маета. Видишь, вот и Клестов этот сейчас рад, что живой остался…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Странное это создание — человек. Глазам его был открыт распахнутый мир, но у него не дрогнула рука лишить себя всей радости его восприятия. Теперь же, когда мир оказался за непреодолимым барьером мрака, человек истязает себя несбыточным желанием возвратиться к нему вновь…
— За что с женой он так обошелся? — спросил осторожно Володька у Альбатроса.
— Ясное дело… за что бабу убивают… — отмахнулся Клестов. Проститутка, ноги выше головы поднимает, уж и не видит ничего… ноги-то застят белый свет… Дали мне, правда, не пятнадцать и даже не двенадцать, а восемь… А вообще, если бы не Цезарь, не жить мне. Овчарка у меня была восточноевропейская, — пояснял он совершенно спокойно, точно и не с ним это происходило. — Пес увидел, как я в жену выстрелил, а потом направил дуло себе в висок, и бросился мне на руку… Вот пуля и пошла вскользь. А пес тут сиганул со второго этажа к людям. Он помощь привел.
— Умный пес, — позавидовал Казарин.
Клестов кивнул и стал рассказывать про любимца своего, и столько тоски, не раз думанного и болючего было в его рассказе…
— Год всего и был овчарке. Сейчас-то наверняка нашего брата сторожит. Бывало, застрянет в зубах ириска, вот и крутится она волчком, лапу-то в рот не засунешь, она и жует, жует и так уж голову, бедная, повернет, и эдак, пока как-то не изловчится выкинуть ириску из пасти. Походит, походит вокруг нее, понюхает, убедится, что та не кусается, и вновь подхватит зубами. Ну а та вновь прилипает, и все сначала… Потеха! — улыбнулся наконец-то Клестов; лицо осветилось переживанием дорогого, близкого. — Вот так и бесится весь вечер, пока этих ирисок килограмм не съест. А собакам сладости нельзя, болеть потом могут. Еле оттащишь от них…
— Им много чего нельзя есть, — подтвердил Казарин. — Это только наш брат на этих отбросах да баланде выживает…
— Ну, — не слыша его, продолжал о своем Миша. — Яичную скорлупу любил есть, сами яйца не ел, зараза. Апельсины тоже не ест, а кожуру — пожалуйста…
— Нам бы хоть кожуры этой понюхать… — вздохнул Казарин.
— А бывало, усядется в кресло да уставится в телевизор, словно там что-то для него показывают. Думаю, понимал все, не просто пялился в экран. Вот однажды в мультике кота крупным планом показали, так Цезарь как рявкнет! Потом уж сообразил, что-то не то — не настоящий. Или в большое зеркало уткнется и давай рычать, клыки скалить, пока не дойдет, что сам себе рожи корчит. Тоже потеха… Подрос когда, я его в постромки — дочку на санках катал. Та в восторге, и он тоже захлебывается лаем, вот радость-то была для обоих. Эх, уж лучше порешил бы я себя… — неожиданно для светлых своих воспоминаний жестко и зло закончил он.
— А сейчас, что ли, нельзя? — вылез со своим языком поганым Казарин.
Все замолчали, и молчание это пристыдило ветрогона.
— Ну, это я так… не бери в голову…
Клестов мягко улыбнулся, заговорил другим — тихим, не своим будто голосом:
— Эх, братец, не так это легко, как говорят, поверь… Тут мужество надо иметь, во-о-т такое большое мужество. Пыл улетел, а желание жить осталось, хоть слепой я… а жить-то хочется. Вот говорят, что у самоубийц силы воли нет. Брехня! Не верю я, у них-то эта сила воли еще какая… но дурная.
Помолчали.
— А я собак не люблю, — отмахнулся Альбатрос, перебивая тягостную паузу. Собака, она и есть собака. И человеку глотку перегрызет. То ли дело — конь! Вот благородное животное так благородное…
— Я тоже собак ненавижу! — встрял Володька. — Весной чуть палец в воронке не отхватила. На повороте машину занесло, ну я и схватился за стойку решетки. А за ней собака с солдатом сидела. Как она хватила, стерва, хорошо вовремя руку убрал. Так я ей потом со злости всю морду обхаркал. А она, дура, бесится, лает, шерсть дыбом, — и он глуповато улыбнулся, — они ведь все кидаются, на нас ведь их дрессируют…
— У меня с собакой давнишние счеты… — загадочно протянул Альбатрос.
Все смолкли, навострили уши в предвкушении рассказа бывалого человека. Но он явно не спешил, покряхтел, повошкался для солидности, подбил поудобней под себя подушку.
— Иваныч, ну, не томи душу… — не вытерпел Казарин, — травани что-нибудь, не тяни кота за хвост. Что у тебя там?
Слепой вздохнул глубоко, прикрыл глаза, словно смахнув одним незрячим взглядом в пропасть несколько десятков лет, начал глубоким, низким голосом, как диктор Левитан. Все сразу замерли.
ВОЛЯ. АЛЬБАТРОС
