Соловьев не стал опровергать диагноз коллеги по камере, предпочел промолчать.
— А ты знаешь, как признанным дураком сделаться?
Большой Соловьев, не желавший становиться признанным дураком, осторожно пожал плечами.
— Сначала надо взять книгу, — устраиваясь поудобнее, начал тоном маститого лектора Кроха. — Выбрать для себя подходящий диагноз, чтоб поближе к характеру своему. Потом надо домашних, родню предупредить, чтобы не трепались никому, что ты того… сдвинулся, — показал он пальцем у виска. — Сколько людей из-за языков длинных прокалывалось… — нравоучительно поднял он палец. — Вот. Ну, потом куда-то поехать надо, в министерство какое-нибудь, — здесь уже стал заливать, но простодушный Соловьев не замечал, — или в Москву, или у себя дома, в горком какой-нибудь прохилять.
— Не пустят, — осторожно вставил Соловей.
— Ну, я и говорю — пройти, а не войти, — разъяснял Кроха глупому. — Там надо раздеться догола…
— Где, в райкоме?
— Ну а где ж?! — потерял терпение врун.
— Да как в райкоме-то? — тоже потеряв терпение, повысил голос Соловьев. Че ты буровишь?
— Ну, в туалете… да какая разница. Кто хочет раздеться, тот сделает, рассерчал защитник признанных дураков. — Или можно выпустить поросенка или курицу там.
— Ну?
— Болт гну. И вертеть беса… Мети пургу, кидайся на детей кухарок…
— На каких еще кухарок?
— Вот дундук! Еще дедушка Ленин сказал, что Россией будут править дети кухарок. Вот они по его завету прямо от помойных ведер сиганули и крепко засели в райкомах, обкомах и самом ЦК… Варят там башли себе, а мы помои хлебаем… Усек, тундра?
— Ага-а…
— И то, заберут, отвезут, а ты там — в ментовке, а потом в больнице марку держи — шизик!
Соловьев шумно вздохнул.
— Все, если поверят, гуляй смело, занимайся кроликами, воруй, да что хошь делай. Справка! — показал он насупленному Соловьеву воображаемую бумажку. — И — неподсуден. Дурак! — торжествующе провозгласил Крохалев и сделал косые глаза. — Полгода отдохнул в дурдоме — и домой.
— На словах-то хорошо все получается, — протянул заинтересованный Соловей. — А то как не признают?
— Это все зависит от желания, — отвернувшись, философски изрек Кроха. За дверью послышалось мерзкое дребезжание коляски, развозящей ужин. — Че сегодня хрумкать? — нервно вскочив, крикнул Кроха в дверь.
— Че… суп харчо, — мрачно ответили оттуда. — Хлеба краюха, че-о…
— Пролетный день, ты забыл, что ли? — вздохнул большой Соловьев — он тут не наедался, потому и лежал, экономил энергию. — Детей кухарок бы на такую диету…
— Точно, да ты с понятием, мужик, — похвалил Кроха, — посидят еще и они, время придет… в сучьем бараке.
Рацион в изоляторе чередовался: один день — хлеб и вода, на второй — утром каша, в обед суп, на ужин вновь каша, и снова — вода да хлеб…
— Если мента нет, хоть кусок хлеба урвем… — тихо сказал Кроха, подмигивая Соловьеву.
— Кусок… — передразнил тот, — вот закурить бы, Кроха… Дядя Степа раньше был, тот давал. Теперь на пенсию ушел. Теперь, с Мамочкой, хрен что получишь…
— А за что Мамочкой-то его прозвали?
— Да заколебал воспитанием хуже родной матери…
ЗОНА. СОЛОВЬЕВ
Сказано смешно: хуже матери… Вот, бля, тюрьма!
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Медведев зэков жалел, но за провинности справедливо держал в страхе, не прощал ничего. Одним из первых его репрессивных шагов в новой должности был запрет на курение в штрафном изоляторе. Ну, нет наказания мучительнее, а именно здесь Василий Иванович преуспел — мол, для здоровья курево вредно…
При встрече с каждым он ровным голосом допытывался, почему имярек не побрит, не подстрижен, почему не работает, почему ботинки не чищены? И так далее, и тому подобное, вплоть до того, какую полезную книгу сейчас читаешь? И главное — почему домой не пишешь? Это — на самую больную зэковскую мозоль. Пишут-то все, но и на любого в какой-то момент нападает такая хандра, что не хочется не только писать, глаза неохота на этот мир открывать… какие тут письма. Да и о чем? Деревенские ребята спрашивают в письмах об одном и том же, матери и сестры аккуратно отвечают — женился, картошку убрали, обокрали, в армию ушел, вернулся, утонул. В конце концов, чья-то чужая жизнь становится главной, потому что своей нет, она замерла. И завидки берут, и не хочется знать, что за придурковатого соседа вышла твоя первая любовь, тебя не дождавшаяся. А у тебя еще три года… Обидно и горько…
Об этом знал Василий Иванович, но еще больше знал, что отсутствие писем для зэка — прямой путь к одиночеству, за которым может последовать любой неожиданный проступок.
ЗОНА. ИЗОЛЯТОР. КРОХАЛЕВ
— Ништяк, Соловей-разбойник, — покровительственно заметил Кроха. Поживешь здесь с мое, перестанешь хныкать. Я за свой срок сто шестьдесят суток в этом долбаном изоляторе отбухал. А сколько еще здесь сидеть! — ударил он ненавистную стену. — Мама ты моя… — вздохнул сокрушенно, мотая безутешно головой.
— Ну да, а мне всего тридцать лет. И сижу второй год.
— Наверстаешь, девственник, — успокоил его, усмехнувшись, Кроха. — Только от ШИЗО надо линять.
— Да, если б узнал раньше о шизофрении… — расстроился Соловей. — А ты сам-то почему этот вариант не прогнал?
