355 В ОГ в главе «Веймар» (ч. 1, гл. 15) Сталь писала: «Из всех немецких княжеств ни одно не доказывает так ясно, как Веймарское, преимущества маленькой страны, управляемой государем великого ума, которого подданные любят, не переставая ему повиноваться. [...] Герцогиня Луиза Саксен-Веймарская — истинный образец женщины, которой самой природой назначено царить со славой: не выказывая излишних притязаний, но и не проявляя чрезмерной слабости, она внушает в равной мере и доверие, и уважение; душа ее проникнута героизмом рыцарских времен, который, однако, нимало не отнимает у нее кротости, свойственной ее полу. [...] Веймар называли немецкими Афинами; в самом деле, то было единственное место, где любовь к изящным искусствам сделалась, можно сказать, национальной и связала различные сословия братскими узами. Либеральный двор постоянно искал общества литераторов, а литература много выигрывала от влияния хорошего вкуса, господствовавшего при этом дворе» (DA. Т. 1. Р. 123, 125). Карл-Август, великий герцог Саксен-Веймарский (1757 — 1828), пригласивший к своему двору перечисленных г-жою де Сталь писателей, был знаком с Неккерами с 1775 г., когда посещал их парижский салон. С его женой Луизой, великой герцогиней Саксен-Веймарской (урожденной Гессен- Дармштадтской; 1757-1830), г-жа де Сталь после пребывания в Веймаре много лет состояла в переписке (см.: Lenormant. Passim). В ОГ каждому из перечисленных немецких писателей посвящена отдельная глава (ч. 2, гл. 4, 7, 8), причем Сталь дает характеристику не только творчеству Виланда, Гёте и Шиллера, но и личным качествам этих писателей, которым сочинения их, как отмечено в главе «Веймар», в точности соответствуют (рус. пер. И. И. Пущина под названием «Гёте, Виланд и Шиллер, изображенные госпожою Сталь» см.: Вестник Европы. 1814. Ч. 77. № 18. С. 120-127; № 19. С. 181-190; другой перевод: Сын Отечества. 1820. Ч. 63. № 31. С. 219-224). О Виланде Сталь пишет: «Разговор Виланда имеет большую прелесть потому именно, что природные склонности этого сочинителя противоречат его философии. Расхождение это может повредить ему как писателю, но беседам с ним прибавляет остроты: он оживлен, исполнен энтузиазма и, подобно всем гениям, молод даже в старости; а между тем желает быть скептиком. [...] Немецкий поэт и французский философ вместе живут в его душе, ссорясь друг с другом...» (DA. Т. 1. Р. 174). С Гёте Сталь состояла в переписке с 1795 г., когда он перевел на немецкий ее «Опыт о вымысле», однако впервые увиделись они лишь в декабре 1803 г. в Веймаре. В ОГ Сталь описывает Гёте как человека, который, «возносясь мыслью до созданий самых величественных, никогда не отрывается от земли»; его красноречие «напитано мыслями, его шутки исполнены разом и изящества, и философичности». В первое мгновение, пишет Сталь, «удивляешься, замечая в создателе “Вертера” некую холодность и принужденность, но стоит завоевать доверие Гёте, и полет фантазии изгонит из вашего сердца всякое смущение; ум его всеобъемлющ; его беспристрастие не равно безразличию; оно — не что иное, как двойное бытие, двойная сила, двойной свет, освещающий любую вещь разом с двух сторон» (DA. T. 1. Р. 189-191). Наконец, Шиллер в изображении Сталь — «человек редкостного гения и совершенного чистосердечия [...] В Германии серьезность и искренность распространены повсеместно, но Шиллер превосходит всех добродетелями и талантами. Совесть — его муза. [...] Дурные чувства никогда не имели над ним власти. Он жил, говорил, действовал так, как если бы злые люди не существовали на свете. [...] Первый раз я увидела Шиллера в салоне герцога и герцогини Веймарских, в присутствии общества столь же просвещенного, сколь и высокорожденного: он прекрасно читал по-французски, но никогда не говорил на этом языке. Я принялась с жаром отстаивать преимущества нашей драматической системы перед другими. Он принял вызов и, не смущаясь ни своим неумением говорить по- французски легко и быстро, ни мнением окружающих, противным его собственному, заговорил, повинуясь внутреннему своему убеждению. Поначалу в споре с ним я прибегнула к французскому оружию — живости и шутке, однако очень скоро за неловкими речами Шиллера обнаружилось столько идей, а простодушие, заставившее человека гениального вступить в борьбу, имея в запасе больше мыслей, нежели слов, так поразило меня, [...] что я тотчас прониклась к нему дружеским расположением, смешанным с восторгом» (DA. T. 1. Р. 193-195).
