717 В «Путевом дневнике» характер Ростопчина оценен более резко: «Прокламация Ростопчина писана тоном деспотическим и жестоким» (Carnets. Р. 314). Сталь не сочла нужным описать сколько-нибудь подробно свое пребывание на даче у Ростопчина. Между тем на этом обеде присутствовал также H. М. Карамзин с женою; П. А. Вяземский (сам на обеде не бывший) сообщил об этом 5/17 августа 1812 г. в письме к Ж.-О. Галифу (Galiffe. Р. 312; о Галифе см. примеч. 748). В 1796 г. Карамзин опубликовал перевод ранней повести г-жи де Сталь «Зюльма» (под назв. «Мелина»; см.: Заборов. С. 169-172); кроме того, по предположению Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского, прототипом «г-жи Гло», чей салон изображен в «Письмах русского путешественника», следует считать г-жу Неккер, а следовательно, в 1790 г. Карамзин мог встретиться в этом салоне и с ее дочерью (см.: Карамзин H. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 222, 643). Тем не менее ни одно из этих обстоятельств не способствовало сближению Сталь и Карамзина в 1812 г.; запись в путевом дневнике, посвященная обеду у Ростопчина, гласит: «Карамазин [sic!]. Никакой оригинальности. Сухой француз» (Carnets. Р. 290). Одной из причин такой холодности было, по всей вероятности, сдержанное отношение Карамзина к «салонному красноречию», к умению обсуждать в светском разговоре политические темы, без которого Сталь не мыслила настоящей беседы (см.: Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 133, 278). Ср., впрочем, запечатленную А. Я. Булгаковым беседу Карамзина и Ростопчина на той же ростопчинской даче 27 августа / 8 сентября 1812 г., в ходе которой историк произносил монологи «не с прежним хладнокровием», «в жару разговора часто вставал вдруг с места, ходил по комнате, все говоря, и опять садился» (Погодин М. П. Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Т. 2. С. 99-100), — однако этот разговор происходил в ситуации исключительной, на следующий день после Бородинского сражения, и среди своих, без посторонних. Добавим, что скептический отзыв г-жи де Сталь о Карамзине-собеседнике вполне соответствует той репутации, какая была создана французскими переводчиками Карамзину-прозаику. Французские литераторы (переводившие Карамзина начиная с 1796 г.) видели в его повестях «новеллы в Мармонтелевом духе», а в нем самом — «соперника Мармонтелей и Флорианов»; неудивительно поэтому, что, по замечанию французского исследователя, «сведений о каком бы то ни было впечатлении, произведенном во Франции этими переводами, не имеется» (Corbet. Р. 29, 59; Быкова Т. А. Переводы произведений Карамзина на иностранные языки // XVIII век. Сб. 8. Л., 1969. С. 324-342). Впрочем, г-же де Сталь было известно, что Карамзин работает над историей России; см. в одной из записных книжек: «Карамзин уберег свою историю от московского пожара» (DAE-1996. Р. 427); эту информацию она, по всей вероятности, получила от Д. Н. Блудова, советника русского посольства в Швеции, с которым сдружилась во время своего пребывания в Стокгольме (см.: Дурылин. С. 279; Заборов. С. 217; Калашников М. В. Дмитрий Блудов и Жермена де Сталь // Россия и Франция XVIII-XX века. Вып. 7. М., 2006. С. 87-114).
718 Сталь побывала на даче Ростопчина, располагавшейся у Сокольнической заставы; помимо этого Ростопчину принадлежал дом на Большой Лубянке (оставшийся невредимым после ухода французов из Москвы) и подмосковная усадьба Вороново, расположенная на старой Калужской дороге (великолепный трехэтажный дом, окруженный парком). Именно этот дом Ростопчин сжег в 1812 г., прибив к двери церкви записку на французском языке, где среди прочего говорилось: «...предаю огню дом свой, чтобы он не был осквернен вашим присутствием. Французы! В Москве оставил я вам два мои дома и движимости на полмиллиона рублей, здесь найдете вы только пепел» (цит. по: РБС. Романов — Рясовский. Пг., 1918. С. 287).
