– На музыке Алевтина Варфоломеевна вызвала к пианино Таню Лисову и заставила ее петь при всех.
– Что же в этом такого? – спросила Тара у сына, уловив его недовольство.
– Мама! – вскрикнул Ари, полный негодования. – Она сделала это специально! Ведь знает же, что Таня поет ужасно, и все равно сказала ей петь при всех. Ты бы видела, как Таня покраснела и чуть не плакала.
Съежившаяся от стыда Таня Лисова была мученицей, на чьем месте никто из одноклассников Ари не хотел бы оказаться. Алевтина Варфоломеевна любила унижать детей, если те смели хоть что-то шепнуть соседу на ухо, пока она вещает. Вызвав к пианино, она заставляла петь куплеты один за другим. Подлавливая фальшивые ноты, начинала причитать:
– Петь не умеешь совершенно. – Вердикт был моментальным и не подлежал не то чтобы обжалованию, а даже малейшему сомнению. – В следующий раз будешь сидеть молча, пока я рассказываю о великом Верди, если не хочешь снова вот так позориться перед всеми.
Спорить с Алевтиной Варфоломеевной не полагалось. Если потупить глаза и молча кивать на каждую ее реплику, то можно было заслужить прощение. Тогда она величественно указывала на стул длинными пальцами с красными ногтями, отпуская ученика из своего плена. Дальше следовала жалобная тирада о том, как Алевтина Варфоломеевна пожертвовала карьерой известной пианистки ради тяжелого труда педагога, а никчемные дети это никак не оценят. Так поступила она, конечно, исключительно из альтруистических побуждений. Хотела быть полезной обществу и прививать детям тягу к прекрасному через музыку горячо любимых ею итальянских композиторов. И дело было вовсе не в том, что она провалилась на приемных экзаменах в консерваторию, оказавшись менее талантливой, чем ей хотелось бы о себе думать.
– Вот выйду на пенсию, – обычно завершала свой монолог Алевтина Варфоломеевна, – уеду к сестре в Испанию. Там люди знают толк в музыке, да и хватит мне терпеть этот собачий холод.
Пересказывая это все матери, Ари ждал ее поддержки, но Тара лишь смеялась.
– Мам, разве она не ужасная?
– Скорее очень смешная и глубоко несчастная, – отвечала Ари мать. – Не переживайте так из-за ее выходок. У вас уроки музыки будут еще пару лет, потом вы забудете о ней навсегда.
– Но за эти пару лет она всех замучает, – не сдавался Ари.
– Поверь мне. – Мать вручила Ари пирожок с картошкой к только что заваренному горячему чаю. – Вы мучаетесь ничуть не больше, чем она. Еще непонятно, кто от кого хотел бы сбежать скорее.
– Но она злая!
– Несчастная. – Тара и себе налила чашку крепкого черного чая, насыпала пару ложек сахара. – И я бы хотела, чтобы таких людей было меньше в школах, а то они часто обижают других.
– Какая она несчастная? Это мы несчастные. Я ненавижу ее уроки.
– Знаю, мой хороший, но я тебе обещаю, что через несколько лет ты о ней и не вспомнишь.
Ари и правда давно не боялся Алевтину Варфоломеевну, да и редко о ней вспоминал. Он доедал уже пятый пирожок, запивая его лимонадом с тархуном, купленным недалеко от границы с Грузией. Почему-то дорога вечно наводила его на размышления обо всем на свете. Дядя Мсто тем временем блаженно храпел, откинув голову. Его мясистые руки, покрытые густыми темными волосками, лежали на круглом животе. Тот поднимался и опускался в такт мерному дыханию дяди.
Водитель достал новую пачку сигарет, а старую, смяв, выбросил в окно прямо на дорогу. Ари сморщился, но решил ничего не говорить.
Тбилиси был все ближе.
Заселившись в маленькую двухкомнатную квартирку, в которой друг дяди Мсто предложил им пожить, пока его не будет в городе, Ари и его дядя решили, что нужно срочно поесть, иначе им не уснуть. Выйдя из типичного тбилисского дворика с деревянными балконами, увитыми гроздьями винограда, они оказались на проспекте Руставели. Он расстилался перед ними широкой серой рекой.
– Хинкали? – предложил дядя Мсто.
– Хинкали, – ответил, не задумываясь, Ари.
Уже сидя за круглым столом, на котором веером были разложены хинкали, пхали, хачапури и маринованные цветки джонджоли[15], дядя Мсто осторожно заметил:
– У нас тут есть родня. Сам ее давно не видел, но, если хочешь, можем навестить.
Ари задумался. Видеться с кем-либо он не хотел, но раз уж решился на эту поездку, то нужно идти до конца.
– Давай навестим, я не против.
– Тогда завтра сначала посетим езидский храм, а после уже поедем к ним, я договорюсь.
– Тут есть езидский храм?
– Да, открылся недавно. Местная община сумела его выбить. Сам еще не бывал там, вот повод подвернулся.
Дядя Мсто принялся за хинкали. Откусывая кусочек теста с краю, он умудрялся, запрокинув голову, одним движением высосать весь бульон, затем неспешно съедал остальное. Ари хинкали любил, но всегда обжигал ими пальцы: дожидаться, пока они хоть немного остынут, терпения не хватало. Взяв вилку, он воткнул ее в хвостик хинкали, за который обычно берутся руками, и поднес тесто к губам.
– Даже не скажешь, что ты родился в Грузии. – Дядя Мсто захохотал. – Ничего в тебе от грузина нет.
– Отец бы добавил, что и от езида во мне мало что осталось. – Ари улыбнулся, но вышло как-то неискренне.
