Историю о том, что всю свою жизнь езиды подвергались гонениям, в особенности от мусульман, Ари знал как истину, вбитую в его голову с детства. Одноклассников и позже однокурсников из мусульманских семей он сторонился, чувствуя в них угрозу. Порой это были вполне милые и довольно безобидные люди, но история семьи, вшитая в его ДНК, учила настороженности. Ари никогда не выказывал неприязненного отношения к ним, но подсознательно стремился держаться от них как можно дальше. Тем непонятнее ему было, почему отец хотел побывать в мечети Имамзаде Салеха. Еще непонятнее – как на это решился дядя Мсто, который еще пару лет назад убивался из-за поступка дочери, которая когда-то была его отрадой, а теперь стала воплощением несбывшихся амбиций. Во время учебы в Германии она встретила местного немца турецкого происхождения и выскочила за него замуж, несмотря на запрет родителей, проклятия дальних родственников и судьбу изгоя в езидском обществе.
Ари стянул кроссовки у входа в мечеть и вошел в золотое свечение, образованное бликами огромной хрустальной люстры в виде конуса. Под ногами Ари чувствовал мягкий ворс персидских ковров. Оглядываясь по сторонам, он с восторгом ребенка подмечал природные узоры, переданные в интерьере. Стараясь не коснуться случайно людей, погруженных в совершение намаза, Ари пробирался к огромной надписи, сделанной светлой краской на темно-синем фоне. Наверное, это была какая-то сура из Корана. Ари не знал, что она значит и была ли она действительно из священной книги. Его манила красота линий. Эстетика ислама завораживала Ари, несмотря на то что многие каноны этой религии были ему не близки. Надпись горела огнем, призывая проникнуться ее содержанием. Ари продолжал завороженно смотреть, пока не понял, что он единственный, кто так стоит. Даже дядя Мсто присел рядом на ковре. Ари присоединился к нему, раздумывая над тем, что, быть может, Сона, дочь дяди Мсто, была увлечена исламом не меньше, чем своим мужем. Когда он видел ее последний раз в Берлине, куда с трудом попал на научную конференцию, ему не показалось, что религию ей навязали. Сона все пыталась хоть кому-то из родных, еще поддерживавших с ней связь, объяснить свою позицию.
– Ислам – религия мира. В ней нет места злу. Все, что пишут журналисты, не имеет ничего общего с тем, что оставил после себя Пророк, – говорила она, прогуливаясь с Ари в сторону Бранденбургских ворот.
Та осень выдалась теплой, и Ари нравилось погружаться в эти рассуждения, пока солнце грело багровые листья на деревьях. Они шли в потоке незнакомых людей, у которых были собственные вопросы и переживания. Солнце светило из-за скупых облаков и дарило ощущение, что ты не на пороге зимы, а уже встречаешь весну. Вокруг сумбурно звучала немецкая речь вперемешку с турецкой.
– Интересно слышать это от человека, чьи предки бежали от турок всего сто лет назад. – В обычное время Ари не считал себя самым ярым защитником всего езидского, но в такие моменты в нем просыпался инстинкт выжившего зверя.
– Вот именно, что сто лет назад! – Сона всплеснула руками, отчего из пластикового стакана в руке немного вылился кофе. Она начала судорожно стряхивать капли со своего шарфа, не переставая при этом говорить. – Нам нужно теперь зацикливаться на этом вечно?
– Мы должны помнить о том, что с нами случилось. Если забыть, то все повторится. Так уже было миллион раз, мы не можем быть настолько беспечными.
– А-ари, – протянула Сона с небольшой насмешкой. – Дядя Шиван зря считает тебя оторванным от семьи и общины. Такого убежденного езида надо еще поискать.
– Послушай, я же не говорю, что мусульмане ужасны или их стоит избегать. Мы вполне можем жить с ними в одной стране и даже на соседних улицах. Важно лишь помнить, что они нам не друзья.
– Немного поздно говорить так женщине, которая вышла замуж за одного из них, не находишь? – спросила Сона с натянутой улыбкой.
Ари было видно, что, несмотря на то что она храбрится, отношение родных к ее выбору было для нее болезненным вопросом. С ее стороны на свадьбе присутствовало от силы человек десять. Даже те, кто не прекратил общения с ней, приехать на свадьбу не решились. Тем более с детьми, как предлагалось в приглашении. Показать своему ребенку такую пару – значит признать, что это норма. Мало кто из езидов готов на такое пойти.
– Мне не нравится, что с тобой перестал общаться даже отец, но и ты могла бы понять их боль.
– Ты думаешь, я не спрашивала себя, правильно ли я поступаю? – Ари заметил смятение в глазах Соны. – Я все время только и думала, что мои предки поколение за поколением сторонились ислама, а я обратилась в него добровольно. Люди меняли страны, покидали дома, а то и убивали себя, лишь бы остаться езидами и не менять религию. А я? Произношу шахаду[17] и не чувствую, что это неправильно.
– Ты хочешь сказать, поколения езидов ошибались? – Ари остановился с Соной напротив Бранденбургских ворот. Вокруг сновали бесконечные туристы. Везде были вспышки камер и шум чужих бесед.
