Что сделал бы какой-нибудь их предок, переживший турецкую резню? Наверняка сам бы накинулся на Сону с кинжалом.
Но что стал бы делать другой предок, сам отказавшийся от своей «неправильной» любви? Он все еще считал бы свой поступок верным или сожалел о нем, зная, что все было зря, раз несколько поколений спустя езидская кровь все равно смешалась с турецкой?
Эти мысли возникли в голове Ари снова после слов дяди Мсто. И они напомнили ему давнюю историю из лекции по политологии. Не зря в самолете он думал о поступке последнего шаха Ирана. Так сожалел ли тот о разводе с Сорайей? Развелся бы шах, зная, что ему не нужен наследник, поскольку не будет трона, который можно передать? Думал ли он об этом вообще? И если да, то как часто в эмиграции он раскаивался? Может, лишение трона и изгнание были расплатой за предательство любви?
– Думаешь, мне стоит с ней увидеться? – Вопрос дяди Мсто был задан таким тоном, словно от ответа Ари действительно зависело его решение. Возможно, дяде Мсто просто нужна была поддержка, чтобы пойти на ужасный в его глазах поступок – принять предательницу.
Ари не решил, правильно ли поступила Сона и что бы делал он на ее месте. Но однозначно верил в то, что любой грех, если поступок кузины вообще можно им считать, заслуживает прощения. Нельзя бить по руке, что протянула тебе ветвь мира.
– Стоит хотя бы попробовать.
Дядя Мсто долго смотрел в глаза племянника, затем решительно кивнул.
– Сегодня же позвоню жене и скажу, чтобы пригласила дочь как можно скорее.
– Можно прямо сейчас. – Ари улыбнулся. – Думаю, они обе уже давно проснулись.
До вылета в Стамбул оставалось еще два дня, а Ари так и не понял, куда они едут и зачем. Но, кажется, хотя бы дядя Мсто получил свой ответ.
Джангир, заселившийся в меблированные комнаты в доходном доме на одной из центральных улиц Тифлиса, уже две недели ждал брата. Тот все еще был в пути. Весть о гибели родных застала его на чужбине, как и Джангира, находившегося в то время на юге Российской империи в поисках новых рынков для сбыта ковров. Узнав о трагедии, братья испытали шок, но каждый горевал по-своему. Старший, Джангир, после первого ступора быстро пришел в себя. Ему нужно было думать о том, как воссоединиться с братом и как им теперь жить. Младший же, Берат, слег в горячке, а позже провалялся несколько месяцев в пограничном состоянии между миром живых и миром мертвых.
Берат, всегда отличавшийся скрытностью и мягким характером, до конца не успел смириться даже со свадьбой любимой, выданной замуж за старика. Смерть родных, погибших при резне, которую турки называли вынужденным переселением некоторых народов во время войны, стала очередным испытанием. На грани помутнения рассудка он рвался ехать на родину, чтобы лично увидеть мертвые тела. Но каждый раз его останавливали друзья по университету, и он в жару и полубреду оказывался в постели. Когда тяжесть горя несколько отступила, Берат спешно собрал все вещи и поехал к брату.
Джангир, как самый старший и, по сути, глава практически исчезнувшего рода, решил, что отныне они будут жить в Тифлисе. За время, что Джангир находился на земле русского царя, он успел освоиться и найти место, где поселились такие же спасшиеся, как и он. Были здесь и те, кто бежал от турок с пустыми руками, преодолев огромные расстояния под палящим солнцем. От них Джангир и узнал о том, что их фабрику присвоила местная власть, дом разграбили, а его жителей убили. Мужчин убивали сразу. Женщин и детей отправляли в долгую дорогу, зная, что они ее не переживут. Слушая рассказы спасшихся, Джангир рыдал, хоть и был мужчиной. Мысль о том, что он выжил, а его ребенок, жена, родители, практически все родные – нет, терзала его. Почему выжить было суждено именно ему? Зачем это все? Почему Ходэ это позволил?
Берат страдал от мыслей не только о родных, но и об Асли. Знала ли она о том, что скоро будут творить с его народом? Видела ли она? Пыталась ли спасти хоть кого-то? Или он был слеп, по своей молодости и наивности думая, что турки тоже люди? Такие же люди, как они. Как же мать? Отец, сестры… Ава-ханум. Их всех теперь нет? В солнечные теплые дни, когда его отпаивали лекарствами, ему казалось, что он практически смирился с горем. Но в дребезжащем фаэтоне, везшем его к брату по незнакомому Тифлису, он снова поддавался мраку. Крик ужаса, застрявший в горле, так и не мог вырваться наружу. Люди, спешившие вокруг по своим делам, казались Берату частью происходящего кощунства. Как этот мир может спокойно продолжать жить, когда где-то убивают невинных людей прямо в их домах? Можно ли ходить на званые вечера и посещать театры, когда у людей рядом отняли всех близких, дом и землю?
Фаэтон покачивался, проезжая по мостовым. Берат хмурился все сильнее. Мысли о встрече с братом, его единственным оставшимся в живых родственником, возвращали к боли от утраты. Как с ней справиться, как унять ее – Берат не находил ответа.
