Таня в резиновых сапогах. Я тоже. В Витькиных, конечно. В которых Витька
На берег Кеми вышли.
Дождь – барабанит мне по капюшону. «И Тане», – думаю. Конечно.
Стоим.
Смотрю.
Выше по течению, из тальника дымок тянется – стелется по воде.
– Дядя Коля, – говорит Таня. – Каравайный.
– И дождь его не держит.
– Я тебя люблю, – говорит Таня.
Держу ее за руку.
– Олег, – говорит.
Рыба в реке сплеснулась. Крупная. Таймень.
– Рыжий, – говорю, – мотоцикл отремонтировал… С Маузером.
Внизу – Кемь; вода в ней – течет. Небо – из-за дождя – неясно отражается.
И Таня – рядом. Говорит:
– Дуську – сходим, может, – напугаем?
– Как? – спрашиваю.
– Да подберемся под окно…
Выше по течению, где тальник, – удилище поднялось – рыбка мелькнула, небольшая, серебристая.
– Поймал, – говорит Таня.
– Ну, – говорю. – Или сорожку, или ельчика.
Темнеет. Собака лает.
– Дяди-Колина.
Волосы у Тани выбились из-под капюшона – пегие: одна прядь – пшеничная, другая – соломенная.
Обнял. Прижалась.
– Пойдем, – говорит Таня.
– Пойдем, – говорю.
Идем огородом. Ботва картофельная – мокрая.
Заходим в ограду. Тихо. Забираемся через лаз на чердак.
Ни зги не видно.
Плащи сняли. Бросили. Взялись за руки – идем.
Медвежьей шкурой пахнет – мне привычно.
Разделись – молча. Легли. Лежим.
Фонарик китайский висит над кроватью – на проволоке – привязан. Знаю о нем – стукался лбом об него не раз.
Включила Таня. Смотрит.
– Мы… договаривались?..
– Да.
Достаю из-под подушки книгу. Шекспир. «Ромео и Джульетта».
– Дуська, – говорит Таня, – будет поступать в педагогический.
– Она же, – говорю, – с тобой в Исленьск хотела ехать… в медицинский.
– Крови боится.
– У… тогда…
Стучит дождь по крыше – отдается. Пахнет тополем. И – Таней.
Колотить меня начинает. Почему-то. Не привыкну. Если это от счастья, думаю, то это плохо.
Раскрыл я книгу на закладке и говорю:
– Я, помню, в детстве картинки в книжках рассматривал через увеличительное стекло – будто присутствуешь.
Читаю:
– А Рыжий куда? – спрашивает Таня.
– В армию, – говорю. Читаю:
– Мне холодно, – говорит Таня.
Молчу.
Выключает Таня фонарик.
Знаю:
Как превращается она, темнота, в Танины пальцы, которые вплетаются мне на затылке в волосы…
Опять случается.
По радио поет:
– Я, – говорит Таня, – тебя очень, очень, очень люблю, – шепчет.
– И я, – говорю. Тоже шепотом. – А сколько времени?
– Если ты меня когда-нибудь бросишь, руки на себя наложу… Не знаю… Радио – шипит вон. Уже поздно.
– Уже рано.
Оделись.
Идем. За руки держимся.
– Олег, – говорит Таня.
Слышу.
Спустились с чердака. Прошли через кладовку, потом – через сени. Черемшой пахнет. Капустой.
Вынесла Таня мне мою одежду. Переоделся. Мои кеды и носки тетя Надя тоже высушила. Обулся.
Простились с Таней на крыльце.
– Когда приедешь? – спрашивает.
– Не уезжал бы, – говорю.
– Долго тебя не будет – я умру.
– Я тоже.
– Давай умрем вместе… Куртку дать тебе?.. А то замерзнешь.
– Нет, – говорю. – Лето.
– Возьми… Чтобы вернуть, скорей приедешь.
Вынесла Таня куртку.
Надел я куртку. И пошел. Смеется Таня.
– Похож на маму со спины.
Вернулся.
– Ты меня любишь? – спрашивает.
– У.
– Скажи: лю… блю.
– Люб… лю… род… ная.
Соболь заворчал, слышу.
– Мышь мимо, может, пробежала, – говорит Таня. – Или приснилось ему чё-то…
Молчу.
Обнялись. Не расстаться.
Расстались.
Вышел за ворота. Как откуда-то. Стою. Как где-то.
Туман над Кемью и над огородами. Дождь чуть стих. Крапает мелкий. Тучи поредели. Север ясный. Трава блестит.
Глаза помнят. Уши помнят. Руки – тоже… Что-то еще – не понимаю.
Пока я был в гостях, а мой мотоцикл стоял под дождем возле палисадника, проколол кто-то у него оба колеса.
Я и помучился, пока доехал до Ялани.
Приткнул мотоцикл к поленнице.
В гараж вошел.
Разделся. Лег. Уснул.
Но перед этим думал, думал…
Думал – как чувствовал – похоже.
