Ага, подбросили-таки дров. Блики от этого на стене стали ярче. В пещере душновато. От костра волнами плывет тепло. Телом овладевает приятная истома. Семибратов приваливается спиной к стене и чувствует ее шершавую поверхность. Он прислушивается к глухим ударам, доносящимся с карниза. Работы при таких темпах до вечера хватит, может, и на завтра останется. А ускорить нельзя: карниз узкий — не развернешься. Вдвоем только и можно работать. Остальные сидят без дела. Это хуже всего, когда человеку нечего делать. Тогда в голову лезут всякие ненужные мысли. Невольно начинаешь вспоминать прошлое. И тосковать. В прошлом у каждого из них есть светлые минуты, которые хотелось бы вернуть. Пономарев тут, конечно, неправ. Как он тогда сказал? «Жизнь наша — вроде этой воды, серая…» Горькое признание, если это так.
Они разговорились случайно, как раз накануне цунами. Дело было вечером. Ждали ужина, лежали в траве. Комков, помнится, как всегда, балагурил, все смеялись. И лишь Пономарев сидел особняком и не принимал участия в общем веселье.
Семибратов, посмотрев на Пономарева, почувствовал, как тот одинок, и даже ощутил какую-то свою неосознанную вину перед ним. Он осторожно подсел к солдату и, помолчав, шутливо спросил:
«Почему мы снова не в настроении?»
Пономарев покачал головой:
«Веселиться-то вроде не с чего».
«Но и падать духом — тоже», — возразил Семибратов.
«Эх, товарищ младший лейтенант…» — Пономарев вздохнул и произнес ту самую фразу о серости жизни, что так поразила Семибратова. Это же страшно, когда в жизни не видишь ничего светлого; можно не только замкнуться, весь свет возненавидеть… Понял Семибратов и другое: Пономареву нужны дружеское участие и доверие. Он и к Шумейкину-то тянется лишь потому, что тот вроде к нему по-дружески относится. А они все оказались в стороне. И командир тоже. Да, да, это в первую очередь его вина. Вот только как все это поправить?..
Мысли Семибратова были прерваны громким восклицанием.
— Ой, лишенько! Що ж це робыться, мама родная! — Семенычев всплескивает руками и жалобно смотрит на выход из пещеры.
Только тут Семибратов замечает, что вместо дождя идет мокрый снег. Он падает на камни крупными студенистыми хлопьями и быстро тает. Хлопьев становится больше. Накрывая друг друга, они уже не расползаются мутными лужицами, а превращаются в серую кашицу. Кашица твердеет, покрывается беловатым хрустящим налетом.
— Вот и зима, — тихо говорит Мантусов.
«Зима», — мысленно повторяет Семибратов. Пора, скоро конец ноября. Еще немного — и загуляют метели. Семибратов сам ведет календарь: они же обязаны знать точный счет дням. Зима здесь должна быть снежной и долгой. А они слабо подготовлены к ней. Запасов продовольствия маловато. Обмундирование истрепалось. На весь взвод — три бушлата. Обувь начинает рваться. Да и пилотки — плохая защита от мороза.
Семибратов не заметил, как рядом с ним оказался Воронец. Нервным каким-то стал Сергей, издерганным. Ну, как тогда, в училище, перед выпуском. В своем несчастье он готов был обвинить весь свет: не удержали, не помогли… Как будто кто-то мог предвидеть, что дело обернется дракой. А такие вещи в военное время не прощают, Грубейшее нарушение воинской дисциплины. Как же можно после этого доверить человеку командовать людьми?! Нет, не достоин он офицерских погон!..
Воронец никогда не рассказывал Семибратову подробности той роковой ночи… Но, видно, здорово задели, раз не выдержал и полез с кулаками. Сергей был гордым, он не стал просить прощения, хотя переживал сильно: он очень хотел стать офицером. Да и Нина… Уезжая в часть, Сергей с ней даже не попрощался, а Семибратову, пряча глаза, сказал: «Ну вот, теперь ты один. Никто вам мешать не будет».
За такие слова следовало бы съездить по шее. Но Семибратов понимал состояние друга. Не секрет, что тот влюблен в Нину, только старается это всячески скрыть. Семибратов ничего не сказал другу. Неужели Сергей не понимает, что отныне он будет незримо стоять между ними? Одно дело — на равных. Победителем мог оказаться любой. А теперь… Теперь все! Разве можно позволить себе что-либо в отсутствие друга? Нет, он никогда не воспользуется своим преимуществом и не предаст дружбу!..
Семибратов искоса посмотрел на сидевшего рядом Воронца. Как быстро пролетело время: любовь, ревность!.. Мальчишки. Теперь не до любви и не до ревности. Повзрослели сразу, будто прожили на острове не несколько месяцев, а лет десять, не меньше. Семибратов чувствовал себя гораздо старше и опытнее Сергея.
