— А ну помоги! — грубовато сказал он.
Пономарев не двинулся с места. Шумейкин опешил. Он никак не ожидал, что этот тихоня, подчинявшийся так безропотно, может ему не повиноваться.
— Чего ж ты! — крикнул он без прежней уверенности.
— Какой же ты все-таки! — Пономарев задохнулся от возмущения.
«И этот туда же!» — подумал Шумейкин и со злобой грязно выругался.
— Не яри меня! Отхлынь! — прохрипел он, поднимая автомат. Щелкнул затвор. Пономарев попятился. — Катись отсюдова! — крикнул Шумейкин, сталкивая шлюпку в воду. — Привет честной компании!
Пономарев посмотрел вслед Шумейкину, и руки его невольно сжались в кулаки. Все они такие: что Валька Зубцов, что этот… Только бы себе хапнуть!.. Когда Пономарев бежал за Шумейкиным, ему хотелось только одного: как-то удержать, не допустить. Он так надеялся… Но не попрешь же на автомат!
Пономареву стало вдруг страшно. Он подумал о том, как все это выглядит со стороны. Ведь они с Шумейкиным считаются дружками. Попробуй потом доказать! Кто поверит?
Эти мысли погнали Пономарева наверх. Запыхавшись, он добрался до площадки и ужом скользнул мимо костра: осторожно забрался на свое место и закрыл глаза.
В пещере все еще спали. Шум на каменном уступе почти не доносился сюда. Даже встревоженный рев Топтуна не разбудил уставших за день людей. Воронец проснулся сам. Он почувствовал странную тревогу. И тут же услышал слабый стон. Воронец приподнялся. Что-то случилось! Он толкнул в бок спавшего рядом Мантусова. Тот очнулся не сразу.
— Что такое? — спросил, не открывая глаз.
— Часовой вроде стонет.
Мантусов сел.
— Как ты сказал?
Они торопливо натянули чуни, выскочили из пещеры и наткнулись на Комкова. Тот лежал на самом краю уступа и стонал.
— Подъем! — крикнул Мантусов. — Тревога!
Десантники высыпали на карниз и через минуту нашли Сашка. Тот лежал без движений. Из разбитой головы текла кровь.
— Где Шумейкин? — спросил Семибратов.
— Смотрите, вон он! — крикнул Воронец.
В свете начинающегося дня вырисовывался хмурый океан. Темные, с просинью тучи висели на горизонте. Шлюпка среди волн, как щепка — крохотная, еле заметная, она долго еще маячила вдали, пока не скрылась из виду.
Галута подошел к воде, пристально посмотрел на вспененную воду и покачал головой.
— Норд-ост начинается, — тихо сказал он.
Комков лежал в углу, голова его была перевязана, и он бредил. Картины былого вставали перед ним с такой отчетливостью, будто это было вчера. В сознании реальность мешалась с вымыслом, их нельзя было отличить…
Комков не освобождал родного города: он воевал на Севере, под Мурманском, за тысячи километров от южного, ласкового моря. Лежа в промерзшем окопе, он услышал: наши взяли Таганрог! От этих, казалось бы, обычных в военную пору слов ему стало жарко. Он отчетливо представлял, как происходило освобождение его родного города. Словно не кто-нибудь, а он сам с первым отрядом морской пехоты ворвался в знакомые переулки.
Выбивая врага из домов, матросы шаг за шагом рвались к центру города. Короткие схватки вспыхивали на площадях и в скверах, в тесных дворах и кривых, булыжных переулках. Падали в грязь бескозырки. Падали их хозяева, чтобы уже не подняться. Но остальные шли все дальше и дальше, очищая город.
Комков даже чувствовал, как раскалился ствол его автомата. Но он продолжал стрелять и стрелять. Неведомая сила несла его вперед — к набережной.
Сашок лежал рядом с Комковым. Состояние его было несколько лучше, но исполнять поварские обязанности он не мог. Пришлось-таки Семенычеву занять его место. Он поворчал, но потом взялся за кастрюли с такой сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался.
— Из тебя как пить дать отменный кок получится, — сказал Галута, пробуя варево.
— Хиба ж це моя заслуга? — поскромничал явно польщенный похвалой Семенычев. — Це ж ты расстарался насчет утки. А сварить ее усякий бы смог.
Галута возражать не стал. Он был доволен. Хоть и проползал на брюхе весь день, зато не без пользы. Семибратов выделил ему один патрон и предупредил: стрелять только наверняка — раненых надо подкрепить. Галута знал, что у них оставалось мало патронов, поэтому был осторожен. Подстреленная утка-морянка упала в волны недалеко от берега. Галута, не раздумывая, прыгнул в ледяную воду, чтобы достать добычу. Он весь промок. Но какое это имело значение, если раненые получили крепкий бульон из дичи. Да и остальным досталось по нескольку ложек вкусного маслянистого варева. Десантники ели, обжигаясь, и похваливали.
— Сольцы бы сюда побольше! — мечтательно сказал Воронец.
— Тебе бы мед, да еще и ложкой, — ворчливо заметил нахмурившийся Мантусов.
Соль теперь расходовали особенно бережно. Шумейкин утащил изрядный запас, а то, что осталось, надо было строго экономить. Семибратов приказал повару «придерживать» соль, и недосоленная пища казалась безвкусной.
Сазонов посоветовал пить морскую воду хотя бы по полкружки на брата в день. «Конечно, это противно, да надо, — сказал он. — Морская вода в какой-то мере возмещает отсутствие соли».
