Десять стрел для одной полностью

А ей приходилось донашивать одежду за дочками маминых пациенток и подруг. И за границу Надя впервые выбралась только с Димочкой, когда мамы давно уже не было на свете.

«В печку все эти письма – и не расстраиваться из-за ерунды!»

Надя сбегала на кухню, притащила мешок для мусора с оптимистичной оранжевой завязочкой и уже начала сбрасывать туда чужие конверты и чужую жизнь, но вдруг опомнилась.

Жизнь личных детей Кирилла Рыбакова девушку не интересовала.

Но неужели мама совсем-совсем не поддерживала отношения с отцом своего ребенка? Вот бы сейчас – через года, в чужом доме! – найти от нее весточку!

Митрофанова понимала: шансов почти нет. Но опять начала перебирать старые письма. Однако почерк на конвертах все время оказывался или детский (Анжеликин), или незнакомый. И вдруг…

Надины руки задрожали.

Конверт, как и все остальные здесь, старый, выцветший. На месте обратного адреса – большая буква Z. А в графе «куда, кому» – мамочкины аккуратные, округлые буквы.

Митрофанова так волновалась, что, вынимая, едва не разорвала ветхий листочек пополам. А через секунду по щекам уже катились слезы.

Здравствуй, Кирилл! – писала отцу ее мама. – Рада была твоему письму. У нас с Надюшкой дела обстоят нормально. Она учится на твердые четверки, много читает. Хобби себе не завела, но охотно помогает мне по хозяйству. Понимаю твое беспокойство о взрослеющих девочках. Но, думаю, у Нади переходный возраст начнется еще не скоро. Я слышала об убийстве в вашем дачном поселке и потрясена этой ужасной историей. Ты абсолютно прав, что запретил своей дочке с наступлением темноты выходить из дома. Я Наде тоже не разрешаю.

Денег нам присылать не надо, я работаю на полторы ставки, и нам с дочкой на все хватает. Желаю тебе всего самого доброго.

И до боли знакомая, кратко-медицинская, роспись.

Надя расплакалась.

Эх, мама! Ее любимая, гордая, вечно терпеливая мама. Никогда ни на что не жаловалась, хотя приходила после своих полутора ставок и падала на диван почти замертво. Ноги отекшие, Наде с нее туфли приходилось стаскивать очень медленно, только чтобы мамочкино лицо не исказилось гримасой боли. В районной поликлинике спокойно не посидишь, весь день беготня, вены вылезают, а на ортопедичскую обувь денег не было.

А как сама Надя (хотя виду не показывала) завидовала одноклассницам в нарядных блузочках под школьной формой! В цветных колготках. В модных сапожках…

Мам, нам, конечно, хватало с тобой – чтобы не умереть с голоду. Но знаешь, до чего обидно: девчонки после каникул хвастаются: «Я на море была, Черном». – «И я, только на Красном». – «А мы вообще в круиз ездили!»

И ты киваешь, ахаешь, восторгаешься. И страшно стыдишься, что все лето просидела в пыльной московской квартире.

Надя – чтобы окончательно себя растравить – взяла еще одно Анжеликино письмо. Тут почерк почти взрослый. И очередная заграница – рангом куда как выше:

Америка. Сиэтл. 25 июля 1996 года.

Митрофанова начала читать с середины.