Продавщица невозмутимо извлекла откуда-то из анналов грязную тряпку. Смахнула ею бумажку. Равнодушным тоном произнесла:
– Палыч с бородой. Семка. Назим. Хабибула. Все худой.
– Он такой, – подсуетилась Надя, – не очень молодой. И живет здесь, в Васильково. Где-то рядом с замком недостроенным.
Киргизка отрапортовала:
– Тогда Иван Иваныч. Вторая Садовая. Белий дом.
– Рахмат! – поблагодарил Полуянов.
– Пожалуйста, – хихикнула продавщица.
– Рахмат – это, кажется, по-узбекски, – покаянно произнес Дима, когда вышли из магазина.
– Да какая ей разница? – фыркнула Надя. И упрекнула: – Кучу денег отдал! Я бы тебе все бесплатно узнала.
Белый домик – ни дать ни взять кубанская мазанка в череде среднерусских изб – стоял точно напротив главных ворот дворца.
– Твоя версия подтверждается, – усмехнулся Дима. – И забор – рабица, все видно.
Во двор вошли беспрепятственно – калитка не заперта, собак не видать.
Высокий, худой, бородатый мужчина сидел в тенечке, в шезлонге, с книгой в руках. Надя успела прочитать на обложке: «Лао Цзы». Взглянула на дядечку с уважением. Тот, заметив их, немедленно приподнялся. Митрофановой – легкий поклон, Полуянову руку протянул. Пригласил: «Проходите! В дом не зову, там духота».
Провел еще в одно теневое место – под кучерявой березой стояло несколько пластиковых кресел, к сиденьям привязаны подушки. На пластмассовом столике – ведро с подтаявшим льдом, в нем – старинный, советских еще времен, сифон.
– Газировочки? – галантно предложил хозяин. – Даме могу сделать с сиропом. Точно как раньше – в автомате, за три копейки.
«И это – маньяк?!» – ахнула про себя Надя. Но улыбнулась Ивану Иванычу:
– С удовольствием.
– Сироп делаю сам, какой желаете: вишневый, яблочный, смородиновый?
– М-м… вишневый, – Митрофанова еле удержалась, чтобы не облизнуться.
– А мне за одну копейку, – попросил Полуянов.
– Понял, – кивнул мужчина.
Исчез ненадолго в доме. Вернулся с подносом. Бокалы (идеально блестящие). Ковшик (похоже, расписанный вручную). Вазочка с печеньем, похожим на засушенных червячков.
– Пеку сам. Раньше такое называлось «из мясорубки», – объяснил Иван Иванович.
Усадил. Налил газировки. Приветливо улыбнулся:
– Чем могу служить?
– А вы со всеми такой гостеприимный? – не удержалась Надя. – Вдруг мы воры какие-нибудь?
Он взглянул ей в глаза:
– На воров вы совсем не похожи. К тому же я вас в сельпо видел. И были вы в очаровательных бордовых галошках. Значит, живете здесь, в Васильково. Но я теряюсь в догадках, чем могу быть вам полезен.
– Иван Иванович, – Полуянов залпом выпил свою газировку, поставил стакан на стол, – мы живем здесь совсем недавно. И наша соседка, Ольга Черемисова…
– Ни слова больше! – мужчина откинулся на спинку кресла, картинно схватился за сердце. – Опять, значит, посыпались предсказания. Что на этот раз? Я теперь еще и Люсю убил? Или что-то новенькое придумала?
Насладился их растерянными лицами, произнес смущенно:
– Видите ли… тут, в деревне, все это знают. Я никогда не был женат. Но очень люблю женщин. Всяких. Молодых – и не очень, успешных – и несчастливых. Мне нравится – это искренне, без позерства – помогать им. Образовывать. Радовать. Придумывать имидж. Я абсолютно ненавязчив и никого ни к чему не принуждаю. И всегда сразу говорю даме, что не создан для брака и наше, так сказать, сотрудничество может прекратиться в любой момент. Как правило, меня понимают. Но Ольга приняла мою заботу о ней, м-м… слишком близко к сердцу. Мы познакомились в трудный для нее период. Она только что купила здесь дом, активно обустраивала его, хотела скорей все успеть – сама, сама! До того доходило, что мешки с цементом на собственном горбу перетаскивала. А у нее ведь уже тогда зрение было только десять процентов. И слух только остаточный. Вот физический труд вместе с переутомлением и привели к катастрофе. Она окончательно ослепла и оглохла. И произошло это на моих глазах. Естественно, я очень жалел ее и не мог остаться в стороне. Каждый день приходил к ней. Натянул в доме веревки – чтобы она, когда ходила, могла держаться за них. Всячески пытался утешить ее, развлечь. Мы ходили в лес вкушать запахи. Наблюдали закат – солнце, размытое пятно, она видела. Я учил ее находить в жизни маленькие радости. Делать травяной чай. Занимался с ней цигун. Настоял, чтобы она начала рисовать. Помогал покупать одежду. Сам красил ей волосы. Разумеется, – в тоне Ивана Ивановича ясно прозвучали надменные нотки, – очень скоро она не смогла без меня обходиться. Совсем.
– А что ее дочь? – вклинился Полуянов.
– Маргаритка-то? – бородач усмехнулся. – Да счастлива была!
– Что ее мать ослепла?
