Читатель, если ты со мной не знаком и нашел эту книгу случайно – может, обнаружил ее в куче мусора или в пыльном чемодане, или какой-нибудь бестолковый издатель напечатал ее и она попала на полку с художественной литературой, – я молю всех богов о том, чтобы у тебя хватило смелости сделать то, что следует. Я надеюсь, ты найдешь дыры в ткани мироздания и растянешь их пошире, чтобы впустить свет иного солнца; я надеюсь, ты пройдешь через все открытые Двери, какие сможешь найти, а потом вернешься и будешь рассказывать истории.
Но, разумеется, я написала книгу вовсе не для этого.
Я написала ее для тебя. Чтобы ты прочитал ее и вспомнил то, о чем тебе велели забыть.
Ты ведь вспомнил меня? Помнишь, что однажды предложил мне?
Что ж. Теперь ты, по крайней мере, можешь взглянуть в будущее и выбрать: спокойно жить дома, как предпочел бы любой разумный человек, – клянусь, я пойму твое решение…
Или сбежать со мной к сияющим безумным горизонтам. Плясать в вечном зеленом саду, где с ветвей свисают десять тысяч спелых, манящих миров; странствовать со мной от дерева к дереву, заботиться о них, вырывать сорняки и впускать в сад свежий воздух.
Открывать Двери.
Стоит поздний октябрь. Колючие морозные узоры расползаются и расцветают на каждом оконном стекле, а над озером поднимается пар. Зима в Вермонте всегда торопится.
На рассвете молодой человек загружает в грузовик мешки с Вашингтонской уникальной белой мукой. Грузовик черный, блестящий, с золотыми буквами на боку. У самого юноши темные серьезные глаза. Холод заставляет его пониже натянуть картуз. Жемчужный туман холодит ему шею.
Он работает в размеренном ритме, как человек, привычный к тяжелому труду, но вокруг его губ можно заметить едва различимые печальные складочки. Эти морщинки кажутся совсем свежими, как будто появились недавно и еще не поняли, как себя вести. Они его старят.
Его родные считают, что морщинки – это следствие болезни, которую он перенес летом. Однажды вечером в конце июля юноша просто исчез – перед этим он какое-то время странно себя вел, а потом у него состоялся торопливый разговор с африканкой из особняка Локка – и вернулся домой почти две недели спустя, растерянный, полубезумный. Он, похоже, не помнил, где пропадал и почему, и врач (на самом деле это был коновал, который прописывал лекарства покрепче за полцены) предположил, что у него отшибло память из-за лихорадки, и порекомендовал запастись слабительными и терпением.
Со временем парню действительно стало лучше. Головокружительная растерянность, терзавшая его в июле, уступила место смутной неясности, легкой дымке, застилавшей глаза, и привычке смотреть на горизонт, как будто ожидая, что из-за него кто-то появится. Даже любимые литературные газеты теперь не могут надолго завладеть вниманием юноши. Его родные полагают, что рано или поздно это пройдет, а сам Сэмюэль надеется, что ноющая боль в груди утихнет, а с ней и ощущение, будто он лишился чего-то ценного, но не может вспомнить чего.
Три недели назад произошло событие, после которого его состояние ухудшилось: когда он привез партию товаров в гостиницу «Шелберн», к нему подошла женщина. Она явно была иностранкой, черной, как уголь, но в то же время выглядела знакомо, что было очень странно, учитывая ее необычный облик. Женщина наговорила ему какой-то бессмыслицы – точнее, он вроде бы понимал ее слова, но их смысл тут же ускользал от него, и ему, почти как наяву, слышался голос, который твердил: «Забудь все это, мальчик». В итоге она начала злиться.
Женщина вложила ему в руку листок с адресом, написанным красными чернилами, и прошептала:
– На всякий случай.
– В каком смысле, мэм? – спросил он.
– Вдруг ты вспомнишь. – Незнакомка вздохнула, и что-то в этом вздохе заставило его предположить: возможно, она тоже живет с дырой в сердце. – Или если увидишь ее. – Сказав это, женщина ушла.
С тех пор боль в груди Сэмюэля стала похожа на окно, открытое посреди зимы.
Особенно плохо бывает по утрам, вот как сейчас, когда он остается один, а вокруг разносятся крики ворон, резкие и холодные. Безо всякой на то причины ему вспоминаются серые пони, которых он запрягал в повозку в детстве, и как, когда они подъезжали к особняку Локка, Сэмюэль запрокидывал голову и смотрел в окно третьего этажа, надеясь увидеть… Он не помнит кого. Он старается думать только о маршрутах, муке и том, как лучше поставить набитые мешки, чтобы они не повалились.
Какое-то движение заставляет его вздрогнуть. Две фигуры появляются из тумана в конце мощеного переулка: собака с массивными челюстями и темно-золотистой шерстью и девушка.
Она высокого роста, с коричневатой кожей, а ее волосы заплетены и скручены в прическу, какой он никогда в жизни не видел. Девушка одета так, будто пыталась сойти одновременно за бродягу и за дебютантку на балу: на ней красивая синяя юбка с перламутровыми пуговками, на бедрах – кожаный ремень, а сверху – бесформенное пальто, которое выглядит старше хозяйки на пару веков. Она слегка прихрамывает, как и пес.
